Дмитрий Ланецкий – Олеся против стаи: Куприн о любви, свободе и жестокости общества (страница 7)
Цивилизованность Ивана Тимофеевича проходит проверку дикостью Олеси. Но дикость здесь означает не грубость, а жизнь без привычной социальной упаковки. Олеся не умеет прятать себя так, как прячут себя люди воспитанного круга. Она не обучена безопасной половинчатости. В ней нет слоя словесной защиты, который позволяет человеку одновременно чувствовать и не отвечать за чувство. Поэтому рядом с ней Иван Тимофеевич выглядит не более развитым, а более раздробленным.
Куприн не унижает образование и культуру. Он показывает их недостаточность без нравственной воли. Образование может расширить взгляд, но не заменяет характера. Воспитанность может смягчить манеры, но не создает мужества. Способность анализировать может помочь понять ситуацию, но понимание, которое не переходит в действие, иногда становится еще одной формой беспомощности.
Иван Тимофеевич после встречи с Олесей уже не может остаться прежним. Это важный итог. Его опыт болезнен, но не пуст. Он увидел жизнь, которая не просит разрешения у его мира. Он увидел любовь, которая сильнее осторожности. Он увидел, как быстро общество превращает чужого человека в жертву. Он увидел и собственную слабость. Но знание, полученное через утрату, всегда имеет привкус необратимости. Оно делает человека глубже, но не возвращает того, кто заплатил за эту глубину.
И здесь возникает самый тяжелый вопрос главы. Что происходит с цивилизованным человеком, когда он встречает того, кто не нуждается в его цивилизованности? Сначала он восхищается. Потом теряется. Потом пытается понять, можно ли соединить две жизни без разрушения одной из них. А затем слишком часто обнаруживает, что его культура научила его смотреть, говорить и сожалеть, но не научила вовремя становиться стеной между любимым человеком и толпой.
Глава 4. Мануйлиха: ведьма или женщина, изгнанная за знание жизни
Старую женщину легче всего объявить ведьмой тогда, когда она уже никому не обязана нравиться. Пока женщина молода, ее можно оценивать, желать, выдавать замуж, контролировать через красоту, стыд, семью, беременность, мужскую власть и чужие ожидания. Но когда она стареет, беднеет, становится резкой, одинокой, наблюдательной и слишком хорошо помнит человеческую подлость, с ней сложнее обращаться привычными способами. Она выходит из системы обмена, где послушание оплачивается терпимостью. И тогда община находит для нее другое место: за границей человеческого, в темной зоне подозрения.
Мануйлиха в «Олесе» появляется именно из этой зоны. Деревня уже вынесла ей приговор задолго до того, как читатель успевает разглядеть ее как живого человека. Она ведьма. Так о ней говорят. Так о ней думают. Так ее боятся. Само слово решает за людей тяжелую работу понимания. Если перед нами ведьма, не нужно разбираться, почему она живет отдельно, почему ее ненавидят, почему к ней все равно идут, почему ее знания пугают, но оказываются нужными. Слово «ведьма» превращает биографию в клеймо.
Куприн показывает Мануйлиху не как сказочное существо, окруженное дымом и ночным ужасом, а как старую женщину, которую вытеснили за край деревенского мира. В ней есть жесткость, хитрость, раздражительность, недоверие, привычка защищаться заранее. Она не похожа на кроткую страдалицу, которой читателю удобно сочувствовать. И в этом правда образа. Изгнанный человек редко остается мягким. Долгая жизнь под подозрением не делает голос ласковее. Тот, кого годами считают опасным, учится первым видеть опасность в других.
Мануйлиха знает людей. Возможно, это и есть ее главный грех в глазах деревни. Она слишком хорошо понимает страх, болезнь, жадность, зависимость, желание получить помощь и одновременно сохранить право презирать помощника. Деревня может называть ее нечистой, но сама нуждается в ее умении. В народной культуре фигура знахарки всегда стояла на зыбкой границе: к ней шли, когда не помогали обычные способы; ее боялись, потому что она знала то, что не было закреплено церковью, властью и мужским авторитетом; ее терпели до первой беды, после которой удобно было сказать, что виновата именно она.
Так работает замкнутое сообщество. Оно вытесняет непонятного человека, но продолжает пользоваться тем, за что его вытеснило. Знахарка нужна, пока болит тело, пока страшно за ребенка, пока мучит болезнь, пока хочется узнать будущее, пока нужен совет, отвар, заговор, объяснение. Но как только тревога проходит, она снова становится чужой. Более того, сама необходимость обращаться к ней унижает тех, кто считает себя правильными. Человек не любит помнить, что однажды зависел от того, кого презирает. Такое воспоминание рождает не благодарность, а желание стереть свидетеля собственной слабости.
Знание, которое нельзя признать
Власть Мануйлихи держится не на положении, не на деньгах, не на официальном праве. Она держится на знании. Но это знание особого рода. Оно не университетское, не книжное, не признанное, не оформленное в должность. Оно выросло из наблюдения за людьми, телами, болезнями, страхами, приметами, привычками, повторяющимися ошибками. В таком знании всегда есть что-то подозрительное для общества, которое хочет контролировать источники авторитета.
Поэтому вокруг Мануйлихи возникает двойное отношение: страх и зависимость. Это самая опасная смесь. К человеку, от которого только зависят, могут испытывать благодарность. К человеку, которого только боятся, могут держаться на расстоянии. Но когда одновременно боятся и зависят, появляется желание уничтожить источник унижения. В этом психологическая основа многих обвинений в колдовстве. Община наказывает не только за предполагаемый вред. Она наказывает за сам факт чужого знания, которое оказалось сильнее официальной беспомощности.
Мануйлиха не выглядит святой хранительницей мудрости. Куприн не очищает ее до удобного символа. Она может быть неприятной, расчетливой, грубой, подозрительной. Но именно такая сложность делает ее убедительной. Изгнанная женщина вынуждена жить не по правилам салонной симпатии. Ей нужно выживать. Ей нужно защищать Олесю. Ей нужно помнить, что любой чужой человек может принести беду. Ее резкость — не украшение характера, а броня, наросшая на месте постоянного ожидания удара.
Иван Тимофеевич, столкнувшись с ней, видит не только «темную» старуху из народных слухов. Через его восприятие постепенно проступает другой образ: человек, привыкший к обороне. Мануйлиха встречает чужака настороженно, потому что знает цену любопытству господ. Для него визит может быть приключением, странностью, эпизодом. Для нее появление чужого мужчины рядом с Олесей — возможное начало катастрофы. И, как выясняется, ее страхи не беспочвенны.
Старая женщина как хранительница границы
Мануйлиха живет на границе леса и деревни, и сама становится такой границей. Она отделяет Олесю от мира, который может ее растоптать. Ее хата — убежище, но убежище тревожное. Это не дом, где человек спокойно укоренен в своем праве жить. Это место временной защиты, окруженное слухами. Любой покой здесь условен. Любая безопасность зависит от расстояния.
В отношениях Мануйлихи и Олеси есть жесткая нежность. Старуха не говорит языком мягких утешений, но вся ее жизнь подчинена защите внучки. Она знает, что красота Олеси опасна. Знает, что независимость Олеси опасна. Знает, что любовь к человеку из другого мира особенно опасна. Для старухи любовь — не сияющая возможность, а брешь в обороне. Через эту брешь в их лесную жизнь может войти деревня, мужчина, власть, церковь, чужой суд, насилие.
Она не доверяет Ивану Тимофеевичу, потому что знает устройство подобных историй лучше него. Молодой образованный мужчина может быть добр, может быть увлечен, может даже искренне страдать. Но уйдет ли он до конца туда, куда зовет чувство? Сможет ли он принять последствия? Захочет ли связать свою жизнь с девушкой, которую его мир сочтет непригодной? Мануйлиха не формулирует это в виде тонкого психологического анализа, но ее опыт говорит за нее. Она видела достаточно, чтобы не верить первому теплу.
Старые люди в литературе часто несут не мудрость спокойствия, а мудрость травмы. Мануйлиха именно такова. Она не учит жизни красиво. Она предупреждает грубо, потому что ее знание не книжное, а выстраданное. В ее мире ошибка не превращается в урок для саморазвития. Ошибка может закончиться изгнанием, побоями, нищетой, смертью, исчезновением. Поэтому она держится за осторожность как за единственный реальный закон.
Олеся отличается от Мануйлихи открытостью к чувству. Это естественно: молодость сильнее тянется к риску, потому что еще не накопила полный архив поражений. Мануйлиха смотрит на любовь через память о человеческой жестокости. Для нее Иван Тимофеевич не только мужчина, который нравится Олесе. Он представитель мира, откуда может прийти разрушение. И в этом она оказывается ближе к правде, чем сам Иван.
Деревенская ведьма и коллективная совесть
Чтобы понять Мануйлиху, важно увидеть не только ее характер, но и функцию, которую ей навязала деревня. Община нуждается в фигуре, на которую можно перенести темные чувства. Страх перед болезнью, неурожаем, несчастьем, женской независимостью, старостью, сексуальностью, смертью — все это слишком трудно держать внутри общей жизни. Проще собрать тревогу в одном образе и поселить его на окраине. Там живет ведьма. Она виновата, если что-то идет не так. Она опасна, если рядом слишком спокойно. Она нужна, если случилась беда.