Дмитрий Ланецкий – Любовь, которая давит: Леди Макбет и психология власти в отношениях (страница 9)

В этом нет случайного бытового давления. Это полноценная форма власти. Тот, кто управляет образом человека в его собственных глазах, иногда управляет им сильнее, чем тот, кто держит над ним оружие. Оружие заставляет тело повиноваться. Стыд заставляет человека самому идти туда, куда его толкают, и считать это собственным решением.

Леди Макбет готовит именно такую победу. Она хочет, чтобы Макбет не просто подчинился ей, а внутренне принял преступление как доказательство себя. Тогда ее власть будет полной: муж совершит убийство своими руками, но будет думать, что тем самым подтвердил собственную силу.

Почему ее диагноз срабатывает

Диагноз Леди Макбет срабатывает потому, что он не полностью ложен. Макбет действительно раздвоен. В нем есть амбиция и доброта, желание власти и страх перед преступлением, воинская решимость и человеческая задержка. Она не выдумывает эту сложность. Она лишь выбирает, какую часть объявить достойной, а какую — постыдной.

Если бы она сказала Макбету то, что совсем не связано с его внутренней правдой, ее слова не имели бы такой силы. Но она попадает в реальный конфликт. Макбет сам не знает, как совместить пророчество, желание короны и нравственный ужас перед убийством. Леди Макбет предлагает простое решение: убрать ужас. Объявить его слабостью. Перестать слушать доброту. Отделить себя от «молока» человеческой мягкости. Стать твердым.

Человеку в состоянии внутреннего конфликта часто хочется именно простоты. Сложность требует терпеть напряжение. Нужно признавать, что желание может быть опасным, что цель может быть недостойной, что не всякая возможность должна быть реализована. Простое решение освобождает от мучений: есть величие и есть страх; выбирай величие. Есть корона и есть слабость; выбирай корону. Есть судьба и есть нерешительность; исполни судьбу.

Леди Макбет дает Макбету такую простоту. Она не делает его жизнь яснее в нравственном смысле, но делает ее яснее в волевом. Надо действовать. Надо скрывать. Надо выдержать. Надо перестать быть мягким. Ее уверенность становится для него временным облегчением. Человек, измученный сомнением, может принять чужую жесткость за ответ.

Но жесткость не всегда является силой. Иногда это неспособность видеть цену. Леди Макбет кажется сильной, потому что не колеблется. Но ее отсутствие колебания основано на том, что она не дает человеческому в себе говорить. Она заранее пытается подавить жалость, страх, телесную память, женскую мягкость, материнский образ. Она строит себя как инструмент преступной решимости. И требует от Макбета того же.

В начале трагедии это выглядит как власть. Позже окажется, что подавленное не исчезает. Но пока ее голос сильнее его сомнения.

Последняя защита, которую назвали слабостью

Трагедия Макбета начинается не тогда, когда он полностью лишается добра, а тогда, когда добро в нем начинают стыдить. В этом разница огромной важности. Человек может иметь темное желание и все еще быть спасен, если признает границу. Он может испытывать соблазн власти и все еще остаться верным, если уважает собственное отвращение к преступлению. Он может мечтать о высоте и все еще не разрушить себя, если понимает, что некоторые пути к высоте запрещены.

В Макбете эта защита есть. Она не абсолютна, не непобедима, не героически ясна, но она есть. Он не равнодушен к крови. Он не смеется над убийством. Он не воспринимает Дункана как простое препятствие. И потому Леди Макбет должна сначала уничтожить не Дункана, а уважение Макбета к собственной доброте. Пока он уважает ее, убийство остается злом. Когда он начнет стыдиться ее, зло сможет притвориться мужеством.

Вот почему ее фраза о «молоке человеческой доброты» является одним из ключей ко всей трагедии. Она не просто описывает характер мужа. Она выносит приговор тому, что могло бы остановить катастрофу. В ее устах доброта уже проиграла, потому что получила неправильное имя. Она стала не светом, а жидкостью, размягчающей волю; не нравственной силой, а почти младенческой зависимостью; не способностью к человечности, а помехой взрослому, жесткому, королевскому действию.

Так зло часто и побеждает в человеке: не через прямое отрицание добра, а через его унижение. Добро объявляют наивностью. Верность — слабостью. Осторожность — трусостью. Сострадание — непригодностью к большим делам. И человек, который вчера еще мог удержаться, вдруг начинает думать, что удержаться означает не подняться.

Макбет еще стоит перед выбором. Дункан еще жив. Ночь еще не стала ночью убийства. Но Леди Макбет уже сделала решающий предварительный ход: она определила, что именно в муже надо победить. Не врага, не обстоятельства, не короля. Его человеческую доброту.

Самая страшная власть близкого человека начинается там, где он убеждает нас стыдиться той части души, которая еще пытается нас спасти.

Глава 5. Женственность как препятствие: почему Леди Макбет просит отнять у нее мягкость

Человек, который хочет совершить жестокость и заранее боится собственной мягкости, уже знает о себе больше, чем готов признать. Леди Макбет не просит сделать ее сильной в обычном смысле. Она просит лишить ее того, что может остановить руку, взгляд, голос, замысел. Ее знаменитый призыв к силам тьмы отнять у нее женскую природу звучит как попытка хирургически удалить из себя сострадание. Она хочет стать существом, в котором не дрогнет тело, не ослабнет воля, не заговорит жалость, не проснется память о материнстве. Перед преступлением она пытается уничтожить в себе саму возможность быть человеком, которому страшно.

Эта сцена страшна не внешней мистикой, а внутренней точностью. Леди Макбет понимает: для убийства Дункана мало желания короны. Нужно еще выдержать близость живого тела, спящего доверчивого гостя, ночной тишины, крови, последствий. Нужно не только придумать преступление, но и пройти через человеческое отвращение к нему. В этом отвращении она заранее подозревает свою слабость. Поэтому ее молитва обращена не к добру, а к силам, которые могли бы высушить в ней то, что мешает насилию.

Она словно чувствует: человек не создан для легкого убийства того, кто вошел в его дом под защитой гостеприимства. Чтобы совершить такое, надо повредить естественный порядок внутри себя. Надо перестать воспринимать мягкость как достоинство. Надо объявить сострадание врагом цели. Надо превратить тело из живого свидетеля в инструмент замысла. Леди Макбет делает этот шаг раньше Макбета. Он еще будет колебаться перед нравственной пропастью, а она уже начинает войну с теми силами внутри себя, которые могут помешать столкнуть его вниз.

В ее призыве нет спокойной уверенности настоящего чудовища. Настоящее чудовище не просит отнять у него мягкость, потому что мягкости в нем уже нет. Леди Макбет просит именно потому, что мягкость присутствует. Ее нужно подавить. Ее нужно заглушить. Ее нужно заранее объявить недопустимой. Чем яростнее она требует избавить ее от человеческой чувствительности, тем яснее становится: эта чувствительность еще жива. Иначе не понадобилось бы такое заклинание.

Страх перед собственной жалостью

Леди Макбет знает силу жалости лучше, чем хочет показать. Она говорит так, будто презирает слабость, но сама ее молитва доказывает: слабость для нее реальна. Она не уверена, что сможет пройти через преступление в обычном человеческом состоянии. Поэтому она просит изменить ее состав, наполнить жестокостью, закрыть проход раскаянию. Это просьба человека, который хочет заранее обезвредить собственную совесть.

Жалость опасна для преступного плана тем, что возвращает жертве лицо. Пока Дункан существует как политическая фигура, как препятствие между Макбетом и троном, с ним можно обращаться в воображении почти абстрактно. Он король, титул, место, занятое другим. Но в замке он станет гостем. Он будет говорить с хозяевами, доверять им, ложиться спать под их крышей. Власть, которую нужно устранить, примет вид старого человека, оказавшегося в чужом доме без защиты. Именно в этот момент абстрактное решение рискует распасться от простого человеческого узнавания.

Леди Макбет боится такого узнавания. Она заранее хочет лишить себя способности видеть в Дункане человека, которому нельзя причинить зло. Ее жестокость направлена прежде всего на собственное восприятие. Надо смотреть и не видеть. Знать и не чувствовать. Понимать доверие гостя и не дрогнуть от предательства. Для этого мало политического честолюбия. Нужна внутренняя глухота.

Когда она просит отнять у нее женственность, она атакует не пол как биологический факт, а целый культурный и телесный слой, который связывает женщину с заботой, материнством, вскармливанием, сохранением жизни. В ее воображении все это мешает власти. Молоко должно стать желчью. Грудь, символ питания и материнства, должна перестать быть местом жизни и стать проводником яда. Эта образность груба, телесна и почти невыносима, потому что Шекспир показывает не красивую философию зла, а физическое желание переделать собственную природу.

Она хочет, чтобы в ней не осталось той, кто могла бы пожалеть. Но сама попытка уничтожить жалость показывает, что жалость возможна. Леди Макбет не родилась пустой оболочкой. Она делает себя такой. Точнее, пытается сделать. Трагедия позже покажет, что полностью осуществить это невозможно. Человеческое можно подавить, но оно не всегда исчезает. Иногда оно возвращается не голосом, а симптомом. Не доводом, а бессонницей. Не покаянием в ясный день, а ночным движением рук, которые снова и снова пытаются смыть невидимую кровь.