Дмитрий Ланецкий – Любовь, которая давит: Леди Макбет и психология власти в отношениях (страница 10)

Женственность как помеха к власти

Леди Макбет живет в мире, где прямой путь к трону принадлежит мужчине. Корона, война, наследование, титулы и убийства движутся через мужские фигуры. Но ее воля к власти не меньше, чем у Макбета. Возможно, даже больше. Отсюда рождается внутренний конфликт: желание огромно, а допустимая роль ограничена. Она не может сама стать тем политическим телом, которое сядет на трон. Она может действовать через мужа. И потому ее собственная женственность начинает казаться ей клеткой.

Но клеткой для нее становится не только социальное положение. Она воспринимает женственность как набор внутренних качеств, мешающих преступной решимости: мягкость, телесную восприимчивость, способность к материнскому состраданию, страх перед кровью, связь с жизнью. Она не просит дать ей мудрость или дальновидность. Она просит жестокость. Это говорит о том, как она понимает власть: власть для нее начинается там, где человек перестает быть проницаемым для чужой боли.

В этом и состоит трагическая ошибка Леди Макбет. Она принимает чувствительность за слабость, потому что видит перед собой цель, требующую насилия. Если цель требует убийства, тогда все, что мешает убийству, кажется недостатком. Так сама цель искажает оценку характера. То, что в нормальном человеческом порядке было бы спасительным свойством, внутри преступного замысла начинает выглядеть дефектом. Жалость мешает убийству, значит, жалость плоха. Совесть мешает власти, значит, совесть лишняя. Мягкость мешает короне, значит, мягкость надо выжечь.

Так человек начинает судить о себе по требованиям собственного худшего плана. Если план требует бесчеловечности, он называет человечность слабостью. Если план требует обмана, он называет прямоту наивностью. Если план требует предательства, он называет верность нерешительностью. Леди Макбет делает это с собой раньше, чем сделает с мужем. Она объявляет свою мягкость врагом, потому что уже выбрала путь, на котором мягкость станет помехой.

Ее призыв отнять женственность является не освобождением, а самонасилием. Она хочет не расширить себя, а сузить до одной функции: быть проводником преступной воли. Все лишнее должно быть удалено. Все дрожащее, теплое, сомневающееся, сострадающее должно замолчать. Власть, которую она выбирает, требует не полноты личности, а ампутации. И она соглашается на эту ампутацию заранее.

Самое опасное в этом согласии то, что оно кажется ей силой. Она думает, что становится больше, когда отказывается от мягкости. На деле она делает себя беднее. Человек, который способен чувствовать, шире человека, который умеет только давить. Но для Леди Макбет широта уже не ценность. Ей нужна узкая, острая, твердая воля. Такая воля может пробить путь к трону, но не может жить после этого без разрушения.

Материнский образ и ужас отказа от него

В монологе Леди Макбет материнская тема звучит особенно страшно. Она говорит о способности вскармливать ребенка и одновременно воображает жестокость, которая разрушает саму идею материнской защиты. Эти слова невозможно читать как простое преувеличение. В них возникает предельная точка ее самопринуждения: она готова представить себя существом, которое способно подавить даже самый сильный инстинкт защиты жизни, если перед этим была дана клятва.

Здесь Леди Макбет связывает жестокость с верностью решению. Для нее страшен не сам образ насилия над младенческой беззащитностью, а возможность отступить после обещания. Она как будто говорит: если я решилась, я должна довести до конца даже то, от чего содрогнется тело. В этой логике последовательность становится выше милосердия. Верность намерению становится выше живого существа. Слово, однажды данное себе или другому, становится идолом, которому можно принести все.

Такой тип решимости часто ошибочно принимают за силу характера. Но сила характера проявляется не только в способности доводить начатое. Иногда она проявляется в способности остановиться, когда начатое оказалось злом. Леди Макбет не признает такого варианта. Для нее остановка равна слабости. Если человек поклялся, он должен идти до конца, даже если этот конец требует уничтожить в себе мать, женщину, человека.

Материнский образ в ее речи важен еще и потому, что он показывает: она воюет не с внешней слабостью, а с глубочайшим символом жизнедающей природы. Женская грудь, молоко, младенец, близость тела и жизни — все это она вызывает в воображении, чтобы тут же перевернуть в сторону жестокости. Она хочет доказать, что способна быть сильнее самых древних привязанностей. Но зачем человеку доказывать, что он сильнее жизни? Только если он уже подчинил себя цели, которая требует смерти.

В этом смысле ее монолог не является холодной декларацией злодейки. Это сцена внутреннего насилия, почти ритуального самоосквернения. Она берет самые мягкие и защитные образы человеческого опыта и заставляет их служить жестокости. Не потому, что они естественно ведут к жестокости, а потому, что ей нужно победить их внутри себя. Она словно строит в себе новую природу, где питание заменено ядом, забота заменена решимостью, материнство заменено способностью уничтожить.

Шекспир показывает здесь ужас неженской жестокости, но еще сильнее — ужас человека, который считает: чтобы получить власть, надо сначала предать в себе источник жизни. Леди Макбет хочет стать сильной ценой отказа от того, что могло бы удержать ее от разрушения. Поэтому ее будущий крах будет выглядеть не как наказание извне, а как возвращение вытесненного. То, что она пытается убить в себе, не умирает окончательно.

Тело, которое не подчиняется приказу

Леди Макбет говорит так, будто воля способна полностью распоряжаться телом. Она хочет приказать себе стать жесткой, непроницаемой, лишенной жалости. Но тело в трагедии Шекспира часто знает правду раньше сознания. Оно дрожит, бледнеет, не спит, видит кровь, выдает тайну. Человек может придумать оправдание, но тело не всегда принимает его. Человек может сказать, что немного воды смоет след, но руки будут помнить прикосновение к крови.

В начале Леди Макбет хочет сделать тело союзником воли. Она просит наполнить ее жестокостью с головы до ног, закрыть проходы раскаянию, остановить все, что может помешать действию. Это почти фантазия о полном контроле над собой. Не чувствовать, когда нельзя чувствовать. Не бояться, когда страх мешает. Не жалеть, когда жалость опасна для плана. Не быть женщиной, если женственность напоминает о жизни.

Но человек устроен сложнее, чем преступная программа. Нельзя просто отменить память, сон, телесную реакцию, символы, связанные с кровью. Леди Макбет может заставить себя говорить жестко. Может пристыдить мужа. Может взять на себя организацию убийства. Может сохранять ясность там, где Макбет теряет самообладание. Но ее тело не подписывало договор с ее честолюбием.

Позже именно тело станет местом возвращения правды. Ночная сцена сомнамбулизма разрушит ее прежнюю уверенность. Женщина, которая хотела быть недоступной раскаянию, будет снова и снова повторять движение очищения рук. Она будет говорить во сне то, что дневная воля не разрешала произнести. Это не случайная болезнь в бытовом смысле, а художественно точное разоблачение: подавленная вина ищет выход через тело, когда сознание больше не может удерживать ее в темнице.

Поэтому монолог о лишении женственности нужно читать с учетом будущей расплаты. В нем уже заложен сбой. Человек просит стать нечеловеческим, потому что человеческое мешает. Но если человеческое нельзя уничтожить полностью, оно вернется и потребует свою долю. Чем жестче подавление, тем страшнее возвращение. Леди Макбет пытается закрыть в себе путь для раскаяния, но закрытая дверь не уничтожает того, кто стоит за ней. Она только делает будущий стук невыносимым.

Ее ошибка в том, что она путает временное подавление с настоящей свободой. Она думает: если сейчас я не чувствую, значит, я победила чувство. Но не чувствовать в момент действия и не быть разрушенной после действия — разные вещи. Перед преступлением можно собрать волю в кулак. После преступления кулак разжимается, и в ладони оказывается кровь.

Жестокость как форма самогипноза

Речь Леди Макбет перед убийством напоминает не только молитву, но и самогипноз. Она убеждает себя в собственной беспощадности. Она заранее строит образ той, кто выдержит. Она говорит с темными силами, но одновременно с самой собой. Ей нужно поверить, что мягкость уже отступила, что страх уже изгнан, что женская природа уже преодолена, что в ней осталось одно: холодное намерение.

Так люди часто входят в страшные поступки. Они создают внутри себя роль, которая способна сделать то, на что обычное «я» не решилось бы. Один становится суровым судьей, другой — спасителем великого дела, третий — мстителем, четвертый — человеком, которому нельзя отступать. Роль позволяет временно отключить сложность личности. Она дает ясность, энергию, прямоту. Но она же обедняет восприятие. Человек перестает слышать все, что не входит в роль.

Леди Макбет создает роль женщины, которая сильнее женственности, сильнее жалости, сильнее сна, крови и будущего раскаяния. Эта роль нужна ей, чтобы встретить Макбета уже не колеблющейся женой, а воплощенной решимостью. Она должна стать для него тем голосом, которого ему не хватает. Если он принесет сомнение, она даст презрение к сомнению. Если он принесет страх, она назовет его слабостью. Если он принесет нравственный довод, она переведет разговор в плоскость мужества.