Дмитрий Ланецкий – Любовь, которая давит: Леди Макбет и психология власти в отношениях (страница 11)

Но прежде чем загипнотизировать Макбета, она должна загипнотизировать себя. Ее жестокость имеет демонстративный характер. Она говорит чрезмерно, образно, предельно. Такая чрезмерность не всегда признак полной уверенности. Часто она признак внутреннего сопротивления, которое надо перекричать. Чем сильнее в человеке естественное чувство, тем громче он иногда объявляет себя свободным от него.

Леди Макбет будто заранее боится той минуты, когда в ней может подняться женская, телесная, человеческая реакция. Поэтому она хочет заговорить ее до наступления. Сделать себя камнем прежде, чем понадобится быть камнем. Но камень не просит стать камнем. Просит тот, кто еще жив.

Именно поэтому ее жестокость нельзя понимать плоско. Она не спокойна, а напряжена. Она не естественна, а создана усилием. Она не бездонна, а искусственно углублена. В этой искусственности и скрыта будущая трещина. Все, что держится только на напряжении, однажды устает держаться.

Почему Макбет не произносит такой молитвы

Макбет и Леди Макбет идут к одному преступлению, но их внутренние дороги различны. Макбет не просит отнять у него человеческую природу. Он боится собственных мыслей, он видит кинжал, он спорит с собой, он знает основания не убивать Дункана. Его путь — путь человека, которого соблазн тянет вперед, а совесть тянет назад. Леди Макбет идет иначе: она пытается заранее уничтожить ту часть себя, которая могла бы тянуть назад.

Это различие важно. Макбет слабее ее в решимости, но честнее в переживании зла. Он ощущает преступление как преступление. Его страх говорит о том, что моральное чувство в нем еще работает. Леди Макбет пытается обойти этот мучительный этап. Она не хочет переживать зло как зло. Она хочет перейти сразу к действию, а затем к результату. Ее воля ищет кратчайшую дорогу, и потому объявляет внутреннюю борьбу излишней.

Но внутренняя борьба не всегда мешает человеку. Иногда она спасает его от упрощения. Макбет, пока он спорит с собой, еще имеет шанс. Леди Макбет, когда запрещает себе спор, делает себя опаснее. Она словно говорит: «Во мне не должно быть совета против моего желания». Такая позиция может дать краткую силу, но лишает человека внутренней защиты. Если внутри нельзя возразить, то любое сильное желание становится законом.

Поэтому ее просьба отнять мягкость является еще и отказом от внутреннего многоголосия. В человеке обычно звучат разные силы: желание, страх, память, любовь, долг, честолюбие, стыд, благодарность. Леди Макбет хочет оставить только одну. Все остальные должны быть изгнаны как предатели. Но личность, сведенная к одной воле, становится хрупкой. Она может быть страшной в момент действия, но плохо выдерживает последствия.

Макбет разрушится иначе: через дальнейшую жестокость, страх, тиранию, призраки, пророчества. Леди Макбет разрушится через возвращение того, что она вытеснила. Он будет все глубже уходить в насилие. Она будет все глубже уходить в вину. Но начало ее пути именно здесь, в просьбе перестать быть мягкой. Она думает, что мягкость мешает ей войти в историю. На самом деле мягкость могла бы помешать ей войти в кошмар.

Сила, которая уничтожает способность жить

Власть соблазняет не только возможностью управлять другими, но и обещанием перестать быть уязвимым. Человек хочет стать таким, чтобы его не трогали страх, стыд, чужая боль, зависимость, просьба, слабость. Леди Макбет стремится именно к такой неуязвимости. Она хочет быть закрытой. Непроницаемой. Непоколебимой. Способной идти через кровь без внутреннего распада.

Но способность жить связана с уязвимостью. Человек чувствует боль другого потому, что не закрыт до конца. Он раскаивается потому, что поступок не исчезает после совершения. Он любит потому, что допускает зависимость от другого. Он боится потому, что знает цену потери. Полная неуязвимость, о которой мечтает Леди Макбет, была бы не высшей силой, а внутренней смертью.

И трагедия показывает это с беспощадной ясностью. Чтобы получить корону, она хочет временно стать почти мертвой внутри. Но нельзя стать мертвой только на время преступления, а затем легко вернуться к живой жизни. Преступная нечувствительность оставляет след. Если человек подавил жалость перед убийством, ему придется жить с памятью о том, что он был способен ее подавить. Если он заставил себя не видеть жертву, потом жертва может вернуться в воображении еще сильнее. Если он объявил мягкость слабостью, позже ему может не хватить именно мягкости, чтобы выдержать самого себя.

Леди Макбет хочет силы, которая позволит ей пройти через преступление. Но эта сила не умеет исцелять после преступления. Она пригодна для разрушения, но непригодна для жизни. С ее помощью можно заставить мужа убить короля, скрыть ужас, смыть руки, принять корону. Но с ее помощью нельзя спать. Нельзя вернуть невинность. Нельзя снова сделать дом домом, если он стал местом предательства. Нельзя убедить тело, что кровь была всего лишь политической необходимостью.

Именно поэтому ее образ так силен: она показывает разницу между силой действия и силой выдерживания последствий. Перед убийством она сильнее Макбета. После убийства эта сила начнет рассыпаться. Она умела подавлять страх до события, но не сможет приказать памяти исчезнуть после него. Она умела презирать мягкость, пока мягкость мешала цели, но окажется беззащитной, когда жесткость перестанет помогать.

Что остается после отказа от себя

Просьба Леди Макбет отнять у нее женственность звучит как желание выйти за пределы предназначенной роли. В этом есть бунт против ограничений, в которых женщина может влиять только через мужчину, через дом, через брачную близость, через косвенное управление. Но этот бунт направлен не к большей свободе, а к большей жестокости. Она не ищет языка власти, в котором сохраняется жизнь. Она принимает мужской, воинственный, кровавый образ силы в его самом разрушительном виде и пытается превзойти его.

Она словно говорит: если власть принадлежит тем, кто не дрожит перед кровью, я стану такой. Если величие требует отказаться от мягкости, я откажусь. Если путь к короне проходит через подавление женского, материнского, человеческого, я подавлю это в себе. Но человек, который получает силу ценой отказа от себя, в итоге остается с вопросом: кто именно получил силу? Если все живое выжжено, кому принадлежит корона?

Леди Макбет хочет быть сильнее страха, но страх существует не случайно. Он предупреждает о границе. Она хочет быть сильнее жалости, но жалость удерживает от превращения другого человека в препятствие. Она хочет быть сильнее женственной мягкости, но мягкость в трагедии является не бытовой слабостью, а последним мостом к человеческому миру. Разрушая этот мост, она помогает Макбету перейти к власти, но сама остается на земле, где уже нельзя жить спокойно.

В этом и состоит трагический парадокс ее образа: чтобы стать проводником величия, она пытается отказаться от той части себя, которая могла бы понять цену величия. Она хочет пустить в себя жестокость, но не понимает, что жестокость не служит человеку без остатка. Она сначала выполняет задачу, а потом начинает требовать продолжения. Она сначала помогает преодолеть сомнение, а потом уничтожает способность к покою.

Перед убийством Леди Макбет кажется человеком, который победил слабость. На самом деле она только объявила войну собственной природе. А война с собой редко заканчивается капитуляцией одной стороны. Чаще она превращает внутреннюю жизнь в поле, где победитель тоже истекает кровью.

Можно отречься от мягкости ради власти. Можно назвать жалость помехой, совесть дефектом, женственность слабым местом, человеческую дрожь недостойной великого замысла. Но если для власти нужно заранее просить, чтобы из тебя вынули сердце, стоит спросить не о том, хватит ли решимости получить корону, а о том, кто останется под этой короной после победы.

Глава 6. Макбет как проект: когда партнер становится материалом для чужой амбиции

Самое опасное в чужой вере начинается там, где она перестает спрашивать человека, кем он хочет быть, и начинает требовать, чтобы он соответствовал заранее придуманному образу. Такая вера может выглядеть возвышенно. Она говорит сильными словами: предназначение, величие, шанс, судьба, смелость. Она кажется почти любовью, потому что смотрит на другого не мелко, не бытово, не равнодушно. Но в ее глубине уже есть жесткая рука. Она не поддерживает живого человека. Она лепит из него фигуру, которая должна доказать правоту того, кто в него якобы верит.

Леди Макбет смотрит на мужа именно так. Она видит в нем не только супруга, военного героя, человека с собственной совестью и страхом. Она видит заготовку короля. В ее воображении Макбет уже должен перерасти самого себя, и все, что мешает этому росту, кажется ей лишним. Его колебание, его благодарность Дункану, его ужас перед убийством, его способность помнить о долге — все это она воспринимает как временные неровности материала. Их надо обтесать. Его надо довести до формы. Он должен стать тем, кем она его уже назначила.

В этом отношении Леди Макбет ближе к скульптору, чем к обычной злодейке. Она берет человека, который еще сопротивляется, и начинает работать с ним как с камнем. Убирает мягкое. Усиливает острое. Давит на трещины. Проверяет, где он поддается. Она не довольствуется тем, что Макбет существует рядом с ней как отдельная личность. Ей нужен Макбет, приведенный к историческому результату. И чем ближе этот результат, тем меньше в ее взгляде остается права мужа на внутреннюю сложность.