Дмитрий Ланецкий – Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь (страница 9)

Флобер показывает, как опасно превращать близкого человека в символ своего разочарования. Пока Шарль живой, к нему можно испытывать сложные чувства: жалость, раздражение, благодарность, усталость, нежность, досаду. Когда он становится символом провала, остается только презрение. Эмма выбирает презрение, потому что оно поддерживает ее право мечтать о другой жизни. Если Шарль ничтожен, значит, ее побег благороден. Если их брак мертв, значит, страсть на стороне выглядит воскресением.

Разочарование не в партнере

Многие люди думают, что разочаровались в другом человеке, хотя на самом деле столкнулись с крахом собственного сценария. Другой действительно может быть слабым, скучным, неподходящим, поверхностным. Но боль часто усиливается не его качествами, а тем, что на него была возложена невозможная задача. Он должен был дать жизнь, которую человек сам не умеет строить. Должен был принести смысл, который не был выращен внутри. Должен был превратить обычные дни в праздник. Должен был закрыть пустоту, возникшую до него.

Эмма разочаровывается в Шарле, но глубже она разочаровывается в браке как магическом обещании. Она обнаруживает: быть женой не значит автоматически быть счастливой. Быть любимой не значит чувствовать полноту. Иметь дом не значит иметь внутреннее место. Получить социальную форму жизни не значит обрести ее содержание. Это открытие могло бы стать началом взросления. Для Эммы оно становится началом бегства.

Взросление потребовало бы признать, что свадьба ничего не гарантирует, кроме новой ответственности. Что любовь не обязана ежедневно быть праздником. Что человек рядом не обязан совпадать с книгами, мечтами и тайным тщеславием. Что жизнь после торжества не ниже торжества, а просто честнее. Что настоящая близость начинается там, где заканчивается рекламное обещание и появляется вопрос: что мы способны построить из несовершенного материала, который у нас есть?

Эмма не задает этот вопрос. Она смотрит на несовершенный материал и считает его мусором. Поэтому брак для нее становится не пространством строительства, а местом падения. Она падает не потому, что вышла замуж за самого плохого человека. Она падает потому, что вошла в брак с требованием чуда, а получила жизнь. И с этого момента вся жизнь начинает казаться ей недостаточной.

Возможно, самая горькая правда о браке Эммы и Шарля состоит в том, что катастрофа начинается не с отсутствия любви, а с неправильной надежды на любовь. Она ждала, что любовь отменит обыденность. Но любовь, которая не умеет жить внутри обыденности, быстро начинает искать себе новую сцену. И тогда вопрос уже не в том, почему Шарль оказался таким скучным, а в том, почему Эмма решила, что счастье обязано выглядеть как бесконечное продолжение свадебного дня.

Глава 5 Тост: место, где чужая роскошь становится наркотиком

Один вечер способен испортить человеку годы жизни, если он принимает исключение за норму. До него можно терпеть свой дом, свою мебель, свой стол, своего мужа, свои разговоры, потому что все это кажется единственно возможной реальностью. После него прежняя жизнь возвращается той же самой, но человек уже смотрит на нее другими глазами. Вещи не изменились. Изменился масштаб сравнения.

Бал в Вобьессаре становится для Эммы Бовари именно таким ядом. Он не просто развлекает ее, не просто выводит из провинциального круга, не просто дает красивое воспоминание. Он создает в ней новую меру жизни. До бала ее недовольство еще могло быть расплывчатым: скучно, тесно, слишком обычно, слишком мало воздуха. После бала это недовольство получает форму. Теперь она знает, с чем сравнивать. Она видела мир, где свет, ткань, жесты, лица, сервировка, музыка, манеры, небрежность богатых людей и уверенность старых фамилий складываются в ощущение высшей реальности. Не потому, что этот мир действительно выше во всем, а потому, что он умеет выглядеть выше.

Для Эммы Вобьессар становится не местом, а доказательством. Доказательством того, что другая жизнь существует. Что где-то люди живут не так, как в ее доме. Что там даже усталость может быть изящной, разговор — легким, старость — величавой, скука — аристократической, а обычный ужин — событием. Она видит не всю правду чужого мира, а его парадную поверхность. Но именно поверхность и действует сильнее всего. Глубину нужно понимать. Поверхность можно вдыхать сразу.

Чужая роскошь опасна тем, что приходит уже смонтированной. Человек видит не труд, не происхождение капитала, не наследственные расчеты, не семейные конфликты, не старые долги, не болезни, не грязную изнанку статуса. Он видит свет ламп, отражение в зеркалах, уверенность людей, которые не спрашивают разрешения быть значительными. Он видит итог, очищенный от процесса. И если внутри уже есть голод по иной судьбе, такая встреча действует как наркотик: не объясняет жизнь, а мгновенно поднимает ее температуру.

Эмма приезжает на бал женщиной, которая давно ждала подтверждения своей мечты. Вобьессар дает это подтверждение с жестокой щедростью. Он словно говорит ей: ты не ошибалась, когда презирала обыденность. Есть другая жизнь. Есть другие комнаты. Есть другие мужчины. Есть другие женщины. Есть жесты, которые не похожи на жесты Шарля. Есть речь, в которой нет провинциальной тяжести. Есть мир, где человек может быть окружен красотой так естественно, будто родился внутри нее.

Именно поэтому возвращение после бала станет таким мучительным. Нельзя безнаказанно увидеть то, что твоя психика готова принять за подлинную норму.

Роскошь как удар по восприятию

Роскошь редко убеждает логикой. Она действует на тело раньше, чем на мысль. Человек входит в пространство, где все собрано для впечатления: высота потолков, блеск приборов, шелест платьев, спокойствие прислуги, точность сервировки, легкость манер, мягкость света, уверенность хозяев. И еще до того, как он успевает сформулировать оценку, тело уже понимает: здесь другая плотность существования. Здесь меньше случайности. Здесь вещи подчинены стилю. Здесь даже движение кажется обученным.

Для Эммы это особенно сильно, потому что ее воображение давно готовило ее к такому миру. Она не просто видит аристократический бал. Она узнает собственную мечту во внешней форме. Все, что она читала, представляла, желала, вдруг получает материальность. Мечта перестает быть только внутренним спектаклем. Она оказывается залом, музыкой, мужчинами во фраках, женщинами в платьях, разговорами, ароматами, блеском. Воображение получает вещественное подтверждение и от этого становится еще опаснее.

До Вобьессара Эмма могла сомневаться, что ее тоска имеет основание. После бала сомнение уменьшается. Она как будто получает свидетельство: ее жизнь действительно беднее другой возможной жизни. Беднее не только деньгами, но и интонацией, формой, воздухом. Теперь Шарль будет казаться ей еще более простым не потому, что он изменился, а потому что рядом с ним в ее памяти появятся другие мужчины. Дом станет теснее не потому, что стены сдвинулись, а потому что она увидела другие стены. Еда станет грубее не потому, что стала хуже, а потому что ее вкус теперь сравнивается с чужой сервировкой.

Так работает роскошь, когда она попадает в голодное сознание. Она не просто нравится. Она перекраивает оценку всего остального. Человек уже не может спокойно вернуться к прежнему, потому что прежнее перестает быть самостоятельным. Оно превращается в недостаток по сравнению с увиденным. Если раньше простая мебель была просто мебелью, теперь она становится доказательством низкого ранга. Если раньше муж был просто мужем, теперь он становится провинциальной копией тех мужчин, которые двигались свободнее и говорили увереннее. Если раньше жизнь была скучной, но привычной, теперь она выглядит оскорбительно второсортной.

Бал не дарит Эмме счастье. Он дает ей более точный инструмент несчастья.

Вобьессар как сцена избранности

Для Эммы особенно важно не только то, что она видит роскошь. Важно, что на короткое время она оказывается внутри нее. Она не читает об этом мире, не смотрит на него издалека, не воображает его в монастырской комнате. Она входит в зал, дышит его воздухом, участвует в его движении. Пусть она гостья, случайно приглашенная, женщина из другого социального слоя, жена провинциального лекаря. Но на несколько часов граница становится проницаемой. И этого достаточно, чтобы возникла иллюзия принадлежности.

Человек может годами мечтать о чужом круге, но одно дело — желать его со стороны, другое — хотя бы однажды оказаться принятым внутрь. Даже временный пропуск в мир статуса действует сильнее постоянной фантазии. Он создает воспоминание, которое потом можно будет пережевывать бесконечно. Эмма получает не просто вечер. Она получает доказательство, что могла бы быть там. Что ее тело, ее манеры, ее красота, ее восприимчивость способны существовать в этой среде. Она не чувствует себя полностью чужой. Именно это делает возвращение почти непереносимым.

Если бы бал только унизил ее, показал бы ей непреодолимую дистанцию, возможно, боль была бы иной. Но он дает ей сладкое чувство возможной принадлежности. На короткое время она словно касается жизни, которую считает своей по праву внутреннего вкуса, но не по праву рождения, денег и положения. Это особенно ядовитая смесь: быть допущенной достаточно близко, чтобы захотеть, и остаться достаточно далеко, чтобы не получить.