Дмитрий Ковалевский – Парадокс Ферми (страница 7)

— Последнего из этих волков угробили в зоопарке. Заперли по глупости в клетке — он и издох на жаре.

— Какой кошмар! — возмутилась Вега.

— Кошмар, — подтвердил Давид, вставая. — Его даже на киноплёнку успели снять. Есть много фотография сумчатых волков. Должно быть, поэтому я их так по-особенному жалею, что видел эти снимки. Такая полосатая спинка у них была…. Когда видишь животное, сильнее чувствуешь утрату. Как невыносимо было бы жить, если бы так же мы тосковали по бесчисленным ящерам, которых лишилась Земля.

Было в его словах что-то печально-философское. Мне подумалось, что тем сильнее нас беспокоит смерть, чем она ближе к нам, в том числе и исторически. То же касается вымирания. Но Давид улыбнулся и принялся искать что-то на верхней полке стеллажа.

— Вы же хотели показать нам инопланетянина, — напомнил Лекомцев.

— Его я и достаю.

Тут до меня дошло: то, что я сперва принял за папки, было на самом деле пластинками с подписями на корешках. Давид вытащил одну из них, обозначенную только цифрами, и положил перед нами на стол. По виду это был обыкновенный скол камня, почти гладкий. В центре только был нарост, напоминающий своей формой пилюлю.

— Это окаменелость? — спросил Лекомцев.

— Точно! — весело ответил Давид.

— И она не с Земли?

Астробиолог хитро помотал головой.

— С астероида Сатурна.

— Как же вы нашли такую кроху на астероиде? Их же у Сатурна сотни тысяч! — воскликнула Вега.

— Совпадение, только и всего, — спокойно заявил Давид. — Я тогда работал у Сатурна, станция у нас была на Энцеладе. И один камушек чуть не врезался в наш рудодобытчик. Мы подняли его в грузовой отсек, так, для развлечения. И нашли вот это чудо.

— С чего же вы взяли, что это когда-то было живым организмом? — спросил я. — Это ведь может быть что угодно, простой нарост.

— А ты присмотрись, даже невооружённым глазом. Видишь жгутики?

Я наклонил лицо, и действительно — разобрал две тончайших спиральки, отходивших от пилюли. Это существо, чем бы оно ни было, походило на бактерию, какой её изображают в школьных учебниках, только больше — размером с ноготь.

— А название у него есть?

— Нет. Есть идеи?

— Маврик, — не задумываясь ляпнул я.

Был день, и из окна таки сквозь коробки пробивался свет, но лампы тоже горели в кабинете.

— Это лучшие пришельцы, которых нам пока может подарить наука, — с горечью констатировал я.

— Какие же вы всё-таки дети ещё, — наигранно проговорил Давид. — Этот маврик проделал немыслимый путь миллионы и миллиарды лет назад из Бог знает какой, быть может, сгинувшей давно галактики. А вам всё недостаточно интересно. Зелёных человечков подавай.

— Нет, но…

— Вселенная так велика, что вы себе её размеров представить никогда не сможете. Как, допустим, не можете вообразить температуру Солнца. Потому что по нашим меркам она запредельно велика.

— Это я знаю…

— Не перебивай. Вот. Мы же, человечество, пока только-только вылезли из своей берлоги и удивлённо озираемся по сторонам. Быть может, на своей родине маврики уже превратились в прекрасных элоев и даже успели сгинуть. Я оптимист, и верю в то, что Вселенная полна жизни, только мы ошиваемся в глухом её углу. Но шаг за шагом приближаемся к тайне внеземных цивилизаций. Эти шаги по отдельности, может, и не производят на вас такого впечатления, какого вы жаждете. Но потом вы оглянетесь и увидите, в какой огромный путь они выстроились. Прямо сейчас над нами наверняка бушует межгалактическая война. Однако если на Землю рухнут обломки какого-нибудь звёздного меча, с нашими нынешними знаниями мы их не опознаем и даже отмахнёмся от них, как от космического мусора. Максималисты расстроятся, что им на голову не упал инопланетный дредноут. А настоящие исследователи, какими должны стать вы, оценят находку и приблизят нас к тому…

— Чтобы в эту войну вступить, — не сдержался я.

— Надеюсь, что нет. Уберегут, — закончил Давид с улыбкой и выдохнул.

Отпустили нас раньше, чем обычно, хотя на Земле уже, наверное, смеркалось. Я же наблюдал за тонущем Солнцем в иллюминатор общетранса. Спустившись, я первым делом позвонил родителям и обрадовал их. Мать, разумеется, взволновалась, как кошка, и мои слова о том, что мне не впервой летать в космос, ничуть не разубедили её в том. Что со мной непременно что-нибудь случится. Следом я рассказал об успехе Ане.

— Я так рада! — загорелась она.

Вдруг я подумал, а почему мы с ней, собственно, не спим вместе? Мои догадки о её возможных любовниках показались мне теперь до смешного ханжескими. Мы оба молоды и ничем друг другу не обязаны. Так к чему эти ограничения? Скоро мне нужно будет улетать, а я так и не нашёл того, кто станет меня ждать из моей Одиссеи. Аня наверняка не станет моей Пенелопой, но кто я такой, чтобы отказаться слушать сладкую песню сирены под плеск волн в час прилива?

— Пригласи меня в гости, — сказал я.

Аня пригласила.

Круглая арка в её квартире была действительно дивной. Она жила с родителями, но, на счастье, те уже третий день были в отъезде. Мы поцеловались, как прежде. Аня спросила меня, почему мы никогда не занимались любовью. Я пожал плечами.

— Должно быть, потому что ты никогда не приглашала меня.

— Ведь это ты живёшь один.

Тогда я рассказал ей о своём опасении. Она рассмеялась, выключила свет и, хихикая, упала на меня, как обломок звёздного меча на голову зеваки.

Спустя час или вроде того мы лежали в постели, обнявшись. Аня была горячей, как грелка, а в комнату через открытую форточку просачивался мороз. Нас от него защищало тёплое одеяло.

— И всё же, — спросил я. — есть ещё кто-то?

— Нет, — серьёзно сказала Аня.

Я ей поверил. Было темно, я смотрел в звёздное небо и растворялся в мысли о том, что пока я вот так лежу в аниной квартире, где-то там сражаются флотилии звёздных кораблей. И в этом неравном бою сумчатые тилацины терпят страшное поражение.

Глава III «Девочка с Луны»

Голубой огонёк побежал по своей проталине и исчез, не достигнув конца. Затем снова вспыхнул, ринулся к краю линии подсветки, погас и, наконец, надоел мне. В иллюминаторе были видны только старые неподвижные звёзды, похожие брызги белой краски, да верхушки нескольких куполов. Холодный космос глядел куда-то в сторону, подставив мне самую невзрачную часть своего непомерного тела, будто я уткнулся носом в бочину этого колосса, чуть пониже рёбер. Хотя я хорошо помнил, как ещё утром на Земле в мареве таял последний августовский день; как жара своею тяжёлой дланью касалась крыш и пыталась прикрыть уснувшие краны.

Вселенной нет дела до наших времён года — она живёт своею жизнью, от центра которой мы так далеки.

Исчерпав даже самые отчаянные способы развлечь себя, я решил выбраться из своей берлоги. Но, не дожидаясь, пока я перейду от мысли к делу, судьба подкинула под дверь моей каюты Давида с новостями.

— Мы никуда не полетим, — отрепетировано уронил он, разведя руками.

Комедиант.

— Камень с плеч! Я как раз вспомнил, что оставил дома самые красивые джинсы. А путешествовать по Галактике без них я не имею никакого морального права.

Ларсик с ума сойдёт за девять месяцев разлуки — промелькнула у меня мысль. Он же такой неженка. С другой стороны, за это время мама вырастит из него настоящего тигра. Или даже двух, если говорить об объёме. А тигры, насколько я знал, никогда не скучают.

— У нас полетел насос в топливном, — объявил Давид.

— Уже полетел? А мы его догоним?

Он только криво нервно. На Давиде был тот же белый с голубым костюм, что и на мне — водолазка, штаны на тканевом ремне, свободные и тёплые. Лицо у него было раскрасневшееся, тронутое испариной.

— Инженер говорит, насос. Там ерунда, подкрутили разболтавшиеся гайки. Ему теперь нужен кто-то, чтобы толкнуть колесо.

— Толкнуть?

— Два других насоса уже работают, а в третьем отскочил вал. Я не смог, а ты покрепче.

Давид был сложен неплохо, но через чур худощав для своего приличного роста. Узкое тело изгибалось во всех местах, где ему было положено, но силы в нём не было.

— А Лёва? — поинтересовался я, уже выходя в коридор.

— Вон он, Лекомцев, занят.

И биолог ткнул куда-то за угол, к которому мы направлялись.

Я немного пригибался, Давиду приходилось перенимать привычки диплодока и сгибать шею едва ли не под прямым углом, чтобы не задевать потолка. Проходы на звездолёте были широкими, но низкими. Вдоль белых, словно раскаленных стен, подобранные стяжками, и трубки. По ним текла горячая жидкость, которая будет согревать нас в полёте. Пол и потолок повторяли друг друга, потому что в условиях невесомости их положение — не существенно. И мне приходилось перешагивать через прикрытые решёткой светильники, от точных копий которых уворачивался головой. Кое-где в стенах виднелись технические дверцы, размером с куриную грудку. Их можно было отличить по контуру стыка — изящно и удобно: ударил, и дверца открыла тебе мясо корабля.

«Пилигрим» был новым, нелетавшим. Потому на борту всё было чисто, цело, а кое-что даже покрыто плёнкой. Например, пульт от лампы в кают-=компании, которая, кстати, могла светиться одним из семи цветов или искрить всеми сразу. Кому-то (я даже не знаю, из Института, или из медиа-гигантов) кажется уместным делать из космонавтов «своих ребят», которые могут и дискотеку закатить. Причём, обязательно, транслируя её на Землю. Ну, с тем, что из нашей работы пытаются сделать шоу, я смирился уже давно. Лишь бы работать давали.