Дмитрий Ковалевский – Парадокс Ферми (страница 8)

Из-за угла навстречу нам вышагнул журналист и тут же сфотографировал нас на телефон. Я шарахнулся в сторону, и мы разминулись. Только когда его крючковатый ном проплыл мимо, я сообразил, что волосы у меня снова слежались треугольником, а сам я горблюсь под низким потолком. В общем, в историю я вступлю чудаковатым и горбатым. Но нагнать репортёра и попросить его упрашивать его переделать снимок я уже поленился. Тем более, их тут по «Пилигриму» шарится — что у студиозуса грантов. Такое событие — для аккредитованных СМИ ход свободный. Кто-нибудь да переснимет нормально.

Лекомцев как раз давал интервью короткой, в полчеловека, девочке с приятным лицом и конским хвостиком на макушке. Она прицепила Лёве петличку на грудь и снимала его на телефон. А сама, конечно, поверх экрана гипнотизировала капитана таким взглядом, будто Лекомцев с детских лет являлся ей во снах, и теперь она встретила объект своих обожаний dal vivo.

Лекомцев был прекрасен — с правильным лицом, ровным ёжиком, отточенными движениями и низким голосом уверенного в себе человека. Его любили камеры, а он любил их. Оба не знали, что они только катеты любовного треугольника, в котором мне-гипотенузе досталась роль скромного наблюдателя.

Я знал, что Лёва поступает правильно, влезая в разинутый рот каждого журналиста или блогера. Он показывал себя миру, и люди восхищались им — красивым и публичным космонавтом, который, к тому же, за словом в скафандр не лезет. Разве не о таком мужчине приятно мечтать? Я тоже так хотел, но всякий раз сталкивался с каким-то невидимым барьером, который почти физически тормозил меня при первой же попытке подойти к журналисту. Не выставлю ли я себя придурком, если сам напрошусь на интервью или хотя бы комментарий? И я принимался ждать, пока своей загадочной, деловитой молчаливостью не привлеку репортёра. Иногда подходили. Когда больше никого не оставалось. Но в большинстве случаев эти рыбки клюют на таких, как Лекомцев.

Я вдруг подумал о том, что ближайшие девять месяцев проведу в этих крохотных каютах, под каблуком потолка, лазая между ними, откровенно говоря, — как крыса по водопроводным трубам. «Пилигрим» был массивным, но большей частью состоял из начинки. Плюс толстые стены, защищавшие нас от радиации. Людям оставалось совсем немного места.

Мои мысли скакали из стороны в сторону, как мустанг, и я решил сгрузить своё замечание Давиду. Он даже как-то неоднозначно поддакнул и даже не повернулся ко мне, глядя в сторону входа, палуба которого была разинута и зияла куском чёрной от гари взлётной платформы. Давид был каким-то дёрганым и непривычно молчаливым с утра. Должно быть, переживал.

Чтобы подобраться к насосам, нам пришлось протиснуться через узкий проём на корме. Едва приблизившись к нему, я почувствовал, как воздух вокруг стал теплее — отсюда трубы отводили кипяток к носу, где он естественным образом остывал и спешил назад.

Давид пошёл первым, и я влез за ним. Меня тут же обдало банным жаром, дышать стало труднее. Я сделал два коротких шажка вправо, стараясь не касаться тянувшейся в нескольких дюймах от меня трубы — ока наверняка была раскалённой — и вдруг Давид остановился.

— Скорее! — прикрикнул я, чувствуя, как с чёлки готовится сорваться капля пота.

Не проронив ни слова, Давид двинулся дальше. Мы ввалились в слабо освещённое помещение, по обеим сторонам которого из пола торчали два здоровых полуколеса. Когда глаза привыкли к мраку, я разобрал, что это целые колёса, половина которых просто уходила под пол. Их соединял вал, в темноте отливавший багрово-рыжей калью.

— Аккуратно переступай, оно горячее, — предупредил механик, которого я сперва и не заметил в тусклом свете одной единственной красной лампы.

Он стоял по ту сторону вала и блестел, как умасленный блин.

— Почему так жарко? — спросил я. — Мы же стоим.

— Двигатели-то прогреть надо. Взлёт — это самая… — он подбирал слово. — Короче, на него больше всего топлива и энергии уходит.

— Вот эту надо толкнуть, — тяжело дыша указал Давид.

Правое колесо и правда стояло, пока левое вращалось вместе с валом.

— Этот не может, каши мало ел, — сказал механик, имея ввиду Давида. — Там сзади есть пазы, в них можешь упереться. Только ногой, иначе обожжёшься. Когда я соединю с валом, скажу, и толкай.

Я кивнул. Воздух пах металлом и совсем не наполнял лёгкие, сколько бы я не вдыхал его.

Я пролез за колесо — здесь было так мало места и до того душно, что на секунду я подумал, что вот-вот потеряю сознание. Взяв себя в руки, я с трудом разглядел выемку в колесе, куда как раз смог упереться носком.

— Давай, — выдавил я и прильнул спиной к стене, почувствовав, как вымокла водолазка.

Что-то страшно заскрежетало, словно сама Земля сошла со своей оси. «Давай!» — отозвался механик, и я что есть сил надавил на колесо. Ход там был, но оно не поддавалось. Ещё через пару усилий я отнял ногу, сорвал душившую тело водолазку и швырнул её в сторону Давида.

Лязг мучившегося металла разрывал мои уши, виски пульсировали походным барабаном. Вздохнуть больше не получалось — только сдохнуть. Часть меня уже приняла смерть от асфиксии, когда другая — издала крик, быстро свалявшийся в гортанный рык.

Я снова опёрся вспотевшей спиной на стену и обрушился на колесо уже двумя ногами, повиснув над полом, как гамак. Адреналин лупил в голову.

— Толкай! — подгонял механик.

— Андрей! — подгонял Давид.

— А-а-э-э! — хрипел я сквозь зубы.

Мокрая спина соскальзывала, но за мгновение до того, как я упал, колесо поддалось и медленно покатилось, вторя соседу. Сразу стало легко. Я ударился лопаткой о какой-то угол, но чувство удовлетворения притупило боль. Похоже, я содрал кожу. Голова немного кружилась, когда я выбрался к товарищам.

— Красавчик, — похвалил хвалил меня механик, хлопая по плечу и мешая натянуть одежду. — Прям, мужик в доме.

Я показал оттопыренный большой палец. Но вместо того, чтобы ответить, — сухо закашлялся.

— Я в душ, — объявил я Давиду, когда мы, промокшие до нитки, вернулись в коридор и вдоволь надышались.

Я был твёрдо уверен, что щёлкнул по лбу смерть, уже склонившуюся надо мной.

— Нет, — выпалил он.

Это было выше моих сил.

— Чего вдруг?

— Нет, нет, нет.

Давид уже не смотрел на меня. Он нацелился на трап глазами телёнка, сообразившего, что его ведут на убой. Я сразу сообразил, что происходит, и поймал его за подмышки как раз в тот тогда, когда он дёрнулся вперёд.

— Я не могу, я не…

— Стоять, — спокойно и строго произнёс я. Вообще-то, меня не учили бороться с чужой истерикой. Но наитие сработало на ура, — Куда? Не спеши.

— Андрей, пусти! — возмущался Давид, стараясь заглянуть мне в лицо. — Я имею право. Я учёный, а не космонавт. Я боюсь.

— Не надо. Тебя здесь никто не держит.

— Как же? — он подался вперёд для виду.

— Так надо. Если ты не хочешь, никто тебя насиловать не будет. Только не убегай, договорились?

Что бы он не ответил, я не стал бы верить. Из-за моего плеча вынырнула та самая девочка, что брала интервью у Лекомцева, и попыталась сфотографировать нас с Давидом.

— Ах ты, зараза! — не выдержал я.

Держа неспокойного Давида, я задрал ногу и, как настоящий мастер кунг-фу, пнул руку журналистки. Телефон выпал из неуверенных ладоней, но, похоже, не разбился.

— Вы что делаете?

— А ты что делаешь? Тебе бы понравилось, если бы тебя сняли в таком виде? А он — учёный!

Давид, ты как?

— Я до этого не был в космосе, — признался биолог.

Так. Взгляд его был по-прежнему полоумным.

— Но ты же был на Кольце? Это то же самое.

— Нет, — запротестовал Давид, однако он уже не тараторил и дышал ровнее. — в таком маленьком звездолёте, так далеко от Земли. Я боюсь.

Я развернул Давида. Всем телом я ощущал, как колотится его сердце.

— Чего ты боишься?

— Потеряться там. Задохнуться здесь.

— Клаустрофобия?

— Нет, — ответил Давид. — Я… Мне легче, если не знать, что можно выйти. Это как страх войти в кабину фуникулёра. Когда страшна не высота, а то, что обратного пути не будет. Когда трогаешься, всё проходит.

— Умом трогаешься, — безрезультатно пошутил я. — Я понимаю. Я тоже летал в первый раз. Это всего восемь месяцев.

— Девять.

— Ну, девять. Фуникулёр ведь всегда возвращается на станцию.

— Надеюсь.

Девчонка куда-то делась вместе со своим телефоном. Захочет компенсацию — так я уже буду в паре световых лет от неё. Я не заметил, сняла ли она нас, в итоге. А, в общем, чёрт с ней. Я попытался обнять Давида, хотя он и был выше, но учёный резко отстранился и надул грудь.

— Лучше так. Подожди, мне нужно пространство.

И он потянул руки назад. Словно замахиваясь двумя гранатами.

Было тихо. Этой части «Пилигрима», примыкавшей к кают-компании, не доставал даже расслабляющий рокот двигателей. Всё-таки, звездолёт был достаточно велик для четверых астронавтов.