Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 5)

На это дело меня подписали грязно.

Поймали, словно бродячую псину, когда я пьяный вдрызг блуждал по пустынным улочкам. Не то чтоб я любитель опрокинуть рюмку другую, но тогда был особый повод. И тогда была петрогрардская ночь, холодная, как поцелуй Иуды.

Помню все смутно. Вот открываю глаза и вижу чистейшую неразбавленную тьму. Вот пытаюсь встать, но понимаю, что ноги привязаны к табурету, руки стянуты за спиной.

Кто-то тащит тусклый свет сквозь комнату. Хороший расклад. Для него.

— Вы наверняка знаете, что такое деревянная шляпа? — спрашивает голос. Молодой, едва ли поломанный.

И тут из темноты проступает лицо. Худощавый юнец, сомневаюсь, что ему уже стукнуло двадцать, пару раз брил редкие усы, не больше. Зато на носу очки в роговой оправе, с квадратными стариковскими линзами. В них пляшут блики, глаз не видно.

— Меня можете звать — Григорий Михайлович, — говорит он, — если не смущает официальный тон.

Ну, это просто смешно. Я поехал крышей? Или лучше. Может, я умер? Поскользнулся на той улице и размозжил голову о брусчатку. И теперь ад играется со мной, раздает долги за все те грехи, которые я успел натворить под этим небом. Если кто захочет узнать мое мнение: ад — злопамятный ублюдок.

— Сколько тебе? — бросаю я в темноту. Голос хриплый, прожженный вчерашним портвейном и сегодняшним морозом.

— Не-а, — он отворачивается, — я первый спросил. Знаете, что такое деревянная шляпа?

— Ну… нет.

— Хорошо. Я покажу.

И сразу за его словами появляется долговязый увалень. Комар. Я думаю, увалень похож на комара.

— Сейчас помогу, — говорит ему юнец.

Я замечаю в руках Комара деревянную доску. Для резки салата тонковата. Нет, на таких разделывают мясо, рубят кости. Крепкая штучка.

Юнец держит мою голову, а Комар ставит доску на самую макушку, как какой-то индийский поднос.

Я не сопротивляюсь. Раньше бы дергался, костерил их до пены изо рта. Это щенячий блеф — вот что думаю сейчас. Если им, чтобы утихомирить, придется выбить мне парочку зубов или ковырнуть глаз — я не стану живее. И вот уж точно не стану свободнее.

Наблюдай, слушай, жди подходящего момента.

— Не пугайтесь, — говорит юнец, — шляпа не для пыток. Она для переговоров.

Теперь он слегка опускает очки, и я впервые вижу его глаза. Неподвижные, как арктические воды, и черные, словно впитали всю темноту комнаты. Нет, словно из них и пришла эта темнота.

Как он сказал? Григорий Михайлович?

— Все очень просто, — продолжает он, — у нас к вам предложение, от которого невозможно отказаться.

Я выдерживаю его взгляд. Это не самая простая задачка. Зрачки паренька — два холодных туннеля, и я думаю — есть ли из них выход? Есть ли в зрачке свет? Здесь все дело в человеке. У одних в глазах сверкает детский хрусталь, как у моей Дианы, а вторые смотрят как волки, как дьяволы. Как Григорий Михайлович.

— Сейчас обоссусь от такой чести! — бросаю я.

Да, похоже, немного щенячьего блефа еще осталось.

Григорий Михайлович мрачно усмехается в ответ, потом кивает:

— Сейчас вы обоссытесь.

Комар придерживает доску одной рукой, второй выуживает из-за пазухи молоток с гвоздем. Демонстративно машет у меня перед носом. Его руки в свете одинокой лампы кажутся красными и угловатыми.

— Вот как это делается, — говорит Григорий Михайлович, — берется доска… вот она у нас, — стучит у меня над головой, — молоток и гвоздь. Толщина доски — три сантиметра. Длинна гвоздя — четыре с половиной. Если повезет — вы поймете, как важны эти полтора сантиметра разницы. Так вот, сейчас мой… назовем его ассистентом, начнет вбивать в доску гвоздь. А я повторю вопрос: как насчет делового предложения?

— Ты же… — чертов язык заплетается. — Ты…

Тк — вонзается в доску гвоздь. А в моем черепе звучит канонадой:

«Тк Тк Тк Тк Тк Тк».

— Эту… ну-у… допустим, игру еще называют Теорией Неопределенности. По сути — вы наш кот Шредингера. Одновременно и живы, и мертвы, потому что гвоздь может добраться до черепа абсолютно в любой момент. И не стоит пытаться рассчитать. Три, четыре удара… Пф. Мой ассистент же не станок, правильно? И не плотник. Я удивляюсь, насколько это просто и в то же время эффективно. Раньше я действовал совсем по-другому. Но, как говорится, время все расставит по местам.

Я хочу снести ему голову. Оторвать паренька от земли и разбить о бетонный пол со всей дури. Пырять ножом в печень, как я умею. Как давно умею. Ших-ших-ших.

Иными словами — мне страшно.

В словах ублюдка чувствуется океан. Но не тот теплый и тропический. Этот иной. Густой, как кровь. В нем плавают льдины, и клыкастые твари норовят схватить тебя за ноги и утащить на дно. Я прежде такого не испытывал. С этим очкариком что-то не так, он больше меня, больше заплесневелых стен, больше темноты вокруг. Я его крепко запомнил.

Тк.

По спине расползаются мурашки. Сиди смирно. Дыхание учащается. Сиди смирно. Наверное, надо просто принять это. Плохая смерть для плохого человека. Так или иначе — я уйду молча, уйду без торговли. Грязно, но с достоинством. Сиди смирно!

— Стоп… Стоп-стоп.

Конечно. Ты ее недостоин, трус.

— Да? — Григорий Михайлович приподнимает бровь. — Вам есть что сказать?

— Какое у тебя предложение?

— О, так сразу к делам? А я думал, мы начнем с нейтральной беседы. Хотел хотя бы узнать: что вы вообще делали ночью на той старенькой улочке?

Я глотаю спертый воздух. Хочешь немного поболтать? Как повезло, что именно сейчас, примотанный к табурету, я никуда не спешу.

— Отмечал годовщину.

— Да ну. Так вы у нас семейный человек?!

Она улыбается как актриса Фэй Рэй, моя Диана. Только у нее в передних зубах небольшая щелочка. Украла улыбку у Фэй, когда мы смотрели старого «Кинг-Конга». Она не из тех, кто любит плюшевые игрушки. «Просто пылесборники», — говорит она. А еще обрезает кожуру с яблок (но только с красных!) и не понимает, как эти дамочки курят тонкие сигареты в фильмах — на сигаретах же остается помада.

— Да, — отвечаю я, — типа того.

— Здорово, что вас кто-то будет ждать дома. Дорога предстоит долгая. Я хочу… пригласить вас в одну очень экзотическую экспедицию.

— Что? Хочешь, чтобы я собирал для тебя жопокрылых бабочек в джунглях?

— Ну не будьте дураком. — Григорий Михайлович совсем обезоруживающе улыбается. Клянусь, в его словах океан. — Хочу, чтобы вы кое-кого убили. Будто вы еще на что-то способны?!

(кыты)

Первый раз я убил человека, когда мне было чуть меньше двадцати. Или чуть больше шестнадцати. Не помню. Такие воспоминания всегда торопятся укорениться в мыслях, стать твоей частью. Паразиты. Но паразиты, которых нельзя извести. Иначе потеряешь кусочек себя, иначе умом тронешься. Я видел парней, которые пытались прятать обрывки собственной жизни. Чертовски жалкое зрелище. Шрамы всегда расходятся, могилы разрываются, прошлое настигает.

С этим все ясно. Идем дальше.

Когда я впервые убил человека — мне дали кличку Шкрипач. Уже не помню почему. Наверное, потому что в жизни мы не выбираем только три вещи: родителей, клички и сны с четверга на воскресенье.

Парня звали как-то на Б. Он сказал, сплевывая: «Я не шуткую. Еще раз сунешься сюда, и я встречу твою мамашу после работы». А я ответил со всей своей злостью (и страшным остроумием): «Вырежу тебе вторую жопу на роже». Мы дрались на кулаках. Без говна. Я, конечно, мог бы приложить его камнем, но у меня и так всегда были, как это называется, manos frías. Холодные руки.

А потом была Диана и магазин чайников ее деда. Был долгий путь в холодное княжество Санкт-Петрогрард и хрустящий, как лед во рту, язык. Диана любила снег, я любил Диану. Ничья.

Сейчас это не имеет значения. Я в белой западне, и меня ждет не самая приятная работенка. Бежать по ледяной пустыне просто-напросто глупо, так что приходится прятать покрасневший нос под шерстяной повязкой и внимательно слушать Француза.

Он говорит:

— Вы же поняли, что это не обычное дело? Нам придется заглянуть на другую сторону.

Он говорит:

— Там нас будет ждать местный. Тулун. Шаман.

Он говорит:

— Не перечьте ему. Делайте все, что он попросит. Это странное место, маэстро, со странными обычаями.

— Что такое Теорема Калигулы?