Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 7)

(махаха)

— Стой, Тулун! — внезапно вмешивается Нанук.

До этого момента он сидел молча, кутался тенями. Я знаю, каков он. Всегда слушает, выжидает и только тогда говорит. Но говорит сердцем, взвешенно. Он же старший.

Француз и Тулун поворачиваются к нему.

— Рано, — говорит Нанук, — подождем. Она еще далеко.

Ырха.

— Что ты несешь? — спрашивает Француз.

— Я знаю, как лучше. Дай-ка мне нож. Дай мне тупилак.

Он протягивает руку. Да. Этой руке я могу довериться. Вместе с Нануком мы слушали легенды о духах, что утаскивают детей под лед, вместе плыли на каяке среди белобрюхих нерп и били в легкое оленя. Однажды, будучи мальчишкой, я поскользнулся на мокром камне и упал в черную воду. Нанук меня вытащил и сам нес вдоль берега. К нашим матери и отцу.

— Стой! — звучит густой голос Тулуна.

Я замираю. В вытянутой руке нож.

— Не слушай их. Не верь им.

Поворачиваюсь к Французу. На его пухлом лице написан ужас.

— Что ты делаешь? — шепчет он одними губами.

— Я верю своему брату. Если ему нужен нож, значит, на то есть причина.

Нанук улыбается в ответ. Лицом он очень похож на меня — не отличишь.

Я уже собираюсь отдать нож, как вдруг слышу полный страха скулеж Француза:

— Но у тебя нет брата, Шкрипач. Мы здесь втроем. Там… там никого нет.

Что?

Нанука нет. Он не стоит передо мной. И никогда не стоял. Я все это выдумал, я словно оказался в одном из тех снов, где ты проживаешь целую жизнь и свято веришь, что ты в этой жизни: наследный принц или беглый раб с окраины Огненного континента. Что ты должен построить стену из ваты или найти свои потерянные пальцы. Бред проникает в мысли, как яд, и ты уже не сможешь от него отделаться. Ты отравлен.

Думаю так: Шкрипач, возьми себя в руки. Возьми в руки.

Француз продолжает сотрясаться от страха, зато Тулун поднимается с рывка и строго говорит:

— Сумерки — трещина между Белым Иглу и Черным Иглу. Нам нужно спешить. Вон наружу!

И что это правда? Я могу понимать его язык. Его древний язык, который не выучишь и за сто лет. Дело дрянь.

Нет, тогда еще не дрянь. Сейчас дрянь — ведь я понимаю страшное. Ырха. Выходит, она тоже есть, она придет.

Сжимаю нож так крепко, что костяшки белеют. Выхожу из иглу.

— Господи…

Над нами розовое рассветное небо. В горле полярной ночи встало утро. Я вижу звезды и вижу солнце — все на одном холсте. Картина из сна, из наркотического путешествия.

— Сюда! — кричит Тулун и уходит по ледяной долине все дальше и дальше от нас.

Француз бежит за ним — как черная слеза течет по бледному лицу самого Севера.

Я бросаюсь следом. В глаза, в рот, за шиворот снег. Но снег не падает, он поднимается прямо с земли и падает в небо.

Я машинально вспоминаю Диану, и на душе становится теплее, исчезает всякий страх. А мир вокруг, словно это чувствует, расцветает, светлеет.

И вот я уже догоняю шамана. И вот уже каждый мой шаг — десять шагов. Сто. В ногах такая сила, что, кажется, могу взлететь, если прыгну.

Но я не прыгаю. Я кое-что для себя запомнил. «Пойдем строго по дороге». И мы идем, бежим, несемся.

Я чувствую себя странно. Никогда так не чувствовал. Это совсем новое, страшное и великолепное — когда вместо крови у тебя огонь, а вместо сердца — солнце.

Мы преодолеваем ледяную пустыню в один миг и оказываемся в лесу. Древние деревья растут прямо из неба, а макушками впиваются в черную землю. Солнце гуляет между ветвей.

— Туда не ходить, — внезапно раздается голос Тулуна.

Между двух могучих камней, поросших красным мхом, начинается озеро. На воде плавают и дробятся чьи-то тени.

— Что там? — спрашивает Француз.

— Иджираки. Если не увидишь их — плохо дело.

— А если увидишь?

Шаман хмурится в сторону озера, медленно качает головой.

— Еще хуже.

И тут костяной нож в моих руках начинает цвести ольхой. Зелень покрывает рукоять, но не сходит к клинку.

— Спрячь тупилак! — кричит Тулун. — Они видят!

Но уже слишком поздно, тени на воде уносит ветром. Их нет. Я не вижу. Я промахнулся, крепко подставил нас.

Поворачиваюсь и замечаю среди монохромных сосен одинокую яблоню. Здесь, в центре севера, где ей просто не суждено было родиться. Она расправляет ветви с яркими яблоками. На глянцевой кожуре играет солнце. Но только на красной.

— Что ты видишь? — спрашивает Тулун у Француза.

— С-собаку.

— Какую?

— У нее нет шерсти. У нее… у нее человеческие руки.

Шаман поворачивается ко мне.

— А ты?

— Яблоню, — шепчу я, — это же яблоня.

— А мне она пришла морским ветром, — говорит Тулун.

Долго вглядываюсь в переплетение ветвей. Яблоня. Черт, это просто яблоня.

— Я поймаю ветер, — продолжает Тулун, — ты сорвешь яблоко и съешь, а ты задушишь собаку.

— З-заз… Я задушу?

— Только так Ырха покажет сердце.

— Но я…

— Она въестся тебе в череп страхом. Но это надо победить. Затем она и пришла к нам, будит лукавить. У нее жестокий ум.

Я срываю яблоко. И одновременно с этим слышу вой ветра (такой яростный, словно может срезать камни). И собачий лай (такой злобный, словно доносится из-под земли, где только лава и чернота).

На таком жутком фоне моя война с яблоком кажется пустяком. Что ж, удача — это навык.

Кусаю. И мгновенно боль расползается от десен до костей. Я чудом могу стоять на ногах, изо рта идет кровь. Зубы поломались, на языке, под нёбом, в горле — осколки стекла. Это хрустальное яблоко. Хрустальное.

С ужасом я понимаю, что нужно съесть все. Понимаю не умом, но чем-то родным и забытым.