Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 37)
— Смотри! — Они проплывали мимо островка, на котором в темноте были видны белые перья чаек и белый высокий треугольник. — Я тут с дедом проплывала! Спросила у него, что это, а он не ответил.
— Где? — Генка в общем понял ее маневр, но повелся. — А. Не знаю. Палатка, наверное, чья-нибудь.
Какая палатка, хотела сказать Катя, десять лет одна и та же палатка? Но Генка поднапрягся, стал грести быстрее, и она заметила, как резко обозначились мускулы на его животе. Рука сама так и тянулась…
***
Кате было тридцать. Она стояла на верхней палубе огромного белоснежного парома и старалась не оглядываться. Отсюда она увидела бы крышу дедова дома — высокую, острую. А она не хотела ее видеть. Она только что продала, предала — так ощущалось — его. И выхода другого не было — после смерти деда летать Миле сюда из другой страны вообще не к кому. А у Кати начинается потрясающая работа над новым проектом в НАСА, сначала на правах стажера, а там… Не до писем из садового товарищества с просьбой внести платежи за новые дороги.
Катин новый муж — совсем мальчишка, на семь лет ее младше — все еще восхищался русской экзотикой, бегал по деревне и берегу с фотоаппаратом, показывал Миле гусей и котят. Мила со всем снобизмом семилетки свысока смотрела на его умиление заросшим садом и заботливо советовала не лазить на чердак, там доски проваливаются. В последние годы деду было совсем не до того.
Джек подошел к Кате сзади. Прислонился, обнял, положил голову на плечо и любовался золотистой рекой, высокой из-за дождливого лета. Впереди маячила уже пристань. Ровно на это место приплыла лодочка с Катей и Генкой пятнадцать лет назад. Тогда не то что пристани, дороги сюда не было. Сосновый лес, глинистый берег, высокие травы, бесстыдные стоны.
Катя поискала взглядом островок — он прошел по правому борту. И треугольник на нем. Отсюда сверху видно, что это действительно скорее трехгранная пирамидка, обращенная одной стороной к реке.
— Как ты думаешь, что там на островке? — пихнула она Джека в бок локтем. Тот сощурился так знакомо, что кольнуло сердце, за дедов прищур она его и полюбила, кажется. Пожал плечами:
— Маяк. Для малых судов. Здесь, должно быть, мель.
Катя промолчала, вздохнула только. Какая мель, если огромный паром проходит вплотную? Джек был самым многообещающим физиком-теоретиком в стране, а то и в мире, говорили, что если Земля наконец освоит космос, то только благодаря ему. Но вот с бытовыми вещами у него вечно были промашки.
Паром затрубил, и Катя все-таки оглянулась. Дома видно не было.
***
Кате было сорок пять. Она медленно переплывала реку наискосок, больше позволяя течению сносить ее к повороту. Было жарко, толстые стрекозы то и дело пытались отдохнуть у нее на макушке, а выцветшее жаркое небо накрывало синевой.
Она прилетела одна, поселилась в первом попавшемся доме отдыха, ответившем на звонок, но уже на следующий день перебралась к бабе Нине, последней знакомой из деревни. Начальник, которому Катя однажды показала «Москву — Кассиопею», внес в предполетный план психологической подготовки обязательный визит в те места, где у будущего космонавта прошло детство. Пришла очередь и Кати — Пол обнял ее и, безбожно выворачивая язык, пропел: «Если что-то я забуду — вряд ли звезды примут нас!»
Катя разревелась.
Дедов дом перестроили в крепость, а потом забросили и ее. Как почти все в этих краях — даже могучий паром устало привалился боком к сосновому берегу, да так и уснул. Места эти расцвели ненадолго как раз пятнадцать лет тому, но скоро увяли, оставив по берегам стоянки для яхт и домики на сваях.
Катя покосилась на знакомую белую пирамидку, но плыть туда не стала. Мышцы работали лучше, чем в пятнадцать, — инъекции, упражнения, физиотерапия для «лучших инженеров Земли», но почему-то было жутковато наконец раскрыть тайну ее детства накануне самого важного события в жизни.
Только спросила уже вечером у бабы Нины, следуя сложившийся уже традиции:
— Я там мимо парома плыла, знаете? Там островок еще крошечный совсем. И там такая… белая штука, наподобие треугольной пирамиды. Вот что это?
— А, знаю! — Баба Нина отмахнулась так естественно, что Катя даже испугалась, что тайна наконец раскроется. — То ж Алеха с того берега там ночует.
— А что за пирамидка-то? — продолжила пытать Катя.
— Какая пирамидка? Нет никакой пирамидки, он лодку так сушит. Поставит на корму и сушит.
— А зачем… — Катя проглотила «сушить лодку» и уткнулась в свой чай с брусникой и мятой.
— Ты мне лучше оттуда привет передай, вот что! — решилась наконец попросить баба Нина. Видно было, что собиралась давно, но стеснялась.
— Так нас же по телевизору показывать не будут… — растерялась Катя. Она представила себе, как на стартовом столе они выходят из шаттла и тут она останавливается и, как в «Поле чудес», начинает:
— Хочу передать привет бабе Нине из деревни Березки…
— А ты так передай. Как ступишь на не нашу землю-то, так и шепни — привет, мол, баб Нина. Я почувствую, — мягко сказала та.
Катя кивнула.
***
Кате было двести тринадцать — если считать по-земному. Вокруг нее были звезды, слепящие глаза каждым лучом. Она нажала кнопку на пульте, звезды мигнули — и снова стали звезды.
Катя на миг испугалась, что ничего не сработало и ее сейчас разнесет в космическую пыль, но потом с плеском провалилась в теплую черную воду, и звезды разлетелись брызгами.
Перед отправкой в последний бой Пол вызвал ее к себе — кажется, одной из последних.
«Где бы ты хотела умереть?»
«Что за вопрос?»
«Подбираю координаты твоего маяка».
Давно поговаривали, что научники — где-то среди них был и Джек, давно постаревший, поумневший и уже не такой наивный, как раньше, — докрутили наконец свое супероружие. Теперь все неудачные бои можно просто отмотать назад.
«Что за маяк?»
«Ментально-темпоральная связь — доставшиеся нам обрезки от супероружия. Подарок для самых ценных людей Земли — нажимаешь кнопку, и ты снова в том месте, где тебе было лучше всего».
«Зачем же умирать?»
«Потому что никто не верит, что оружие сработает как задумано. Скорее — начнет отматывать время все быстрее и быстрее, пока не вернется обратно в точку Большого взрыва».
Звезды дрожали в воде, и звезды дрожали над головой. Катя знала, что все это ненадолго, что скоро волна от супероружия дойдет и сюда, свернет пространство, свернет время — и больше нигде не будет Кати, стрекота сверчков, тихого плеска волн и молчания неба. Но сейчас они были отдыхом от немых взрывов за иллюминаторами и истошного воя сирены.
Она сделала еще несколько гребков в парной июльской воде и подняла голову — звезды впереди заслонял силуэт острова с тремя деревьями и едва различимым в безлунную ночь белым треугольником. Там молчали даже сверчки, и вода реки беззвучно толкалась в заваленный буреломом берег.
Кате вдруг захотелось наконец узнать, что же такое этот треугольник. Она поплыла быстрым кролем, то и дело срываясь на лягушачий стиль, словно уже вернулась обратно в детство, растеряв весь свой опыт. Но в тот момент, когда она уже хваталась за длинные космы травы на берегу…
…и понеслась обратно, набирая ход, по пути промахнув мимо маленькой девочки с двумя заколками в виде божьих коровок, ржавым гвоздем царапающей на белом треугольнике маяка:
КАТR
Кухня-бар для своих (Амина Верещагина)
«Черт, — подумал Верхушкин, — какого черта они тут делают?»
За соседний столик уселись трое: долговязый игрок в неоновых трансферах последней модели, жмущаяся к игроку девица — еще более долговязая, чем он, — и невнятный сморчок в длинном помятом плаще грязно-белого цвета.
Верхушкин уткнулся в стол — голая тетка с лицом жабы смотрела на него и призывно крутила бедрами.
— Я не сдамся без тебя… моя тонконогая цапля. — Она открывала рот, и в ушах Верхушкина раздавался ее тягучий, низкий голос.
«Кто вообще это слушает?» — Верхушин смахнул ее.
Вместо жабы появилась карта меню. Сушеная саранча в сахарной глазури. Дикая кошка со сливочно-горчичным соусом. Верхушкин старался не поднимать головы. Они не должны его тут видеть. Детоксицированные мухоморы 18+.
«В какой жопе я оказался?» — Верхушкин прочел на топпере стола
Маринованные огурцы с картофелем.
«Наконец-то! Хоть что-то съедобное». Верхушкин дважды стукнул оттопыренным пальцем по воздуху прямо над названием блюда.
«20 минут?!» Верхушкин поморщился и обновил таймер, надеясь, что это какая-то ошибка, но нет, таймер показывал 19:55.
Компания за соседним столиком тем временем что-то обсуждала. Лицо сморчка было наглым, с гиеньими глазами. Он медленно двигал губами, жевал их и бегал глазами, словно выискивал кого-то. Девица качала головой — она, кажется, слушала песню жабы. Игрок постоянно перебивал сморчка. Он внушительно нависал над сморчком и что-то втолковывал ему, а потом снова выпрямлялся и ждал ответа.
Верхушкин вернул жабу. Она послала ему большое сердце и, положив руки на ягодицы, снова завертела задницей.
— В это-о-о-о-ом мире без согласия я буду с тобой лишь и за тебя, глаза твои закрытые целуя… — Песня убаюкивала.
Верхушкин зевнул пару раз и снова исподлобья посмотрел на игрока и компанию. К ним уже подкатил официант — выстрелил на стол напитками в плотном цветном пластике и поставил перед каждым по коробке с едой. Игрок развернул палочки и принялся есть. Ткнул локтем девицу. Она наконец оторвалась от экрана и потянулась за выпивкой, мигом опрокинула полулитровый пластиковый цилиндр и взялась за второй.