Дмитрий Корсак – Шесть бастионов (страница 8)

Только почему-то в своих снах Зоя никогда не видела мамино лицо, сколько не пыталась рассмотреть.

Говорят, плохое врезается в детскую память ярче хорошего. Ее первое четкое, осознанное воспоминание было хуже некуда: дождь за окном и лицо отца, по которому, словно дождевые капли, катятся слезы. И голос, надломленный, убеждающий себя: «Надо жить, надо жить дальше». Так началась вторая часть ее жизни. Ее Зоя тоже помнила нечетко – была еще совсем крохой. События спрессовались в бесконечную больничную круговерть. Палаты, врачи, процедуры… Ей даже казалось, что больница стала их с отцом домом.

Постепенно больницы становились беднее и многолюднее, врачи уже не улыбались и не смотрели заискивающе в глаза отцу, зато он мрачнел и только крепче сжимал ее детскую ручонку.

– Папа, я поправлюсь? – спрашивала она отца.

– Конечно, Зайка, – отвечал он. – Разве может быть по-другому?

Но чем дальше, тем меньше уверенности слышалось в его голосе.

По малолетству Зоя не понимала, насколько серьезна ее болезнь, но была уверена: врачи лгут, обнадеживая отца. Она это чувствовала, научилась различать, когда взрослые говорят неправду. Болезненные процедуры она переносила без слез. Молчала даже тогда, когда было нестерпимо больно. Она не плакала, не хотела еще больше расстраивать отца. Его она жалела больше, чем себя, потому что чувствовала: до полного падения на дно безысходности ему осталось совсем немного.

Перемены к лучшему наступили, когда они в очередной раз сменили больницу. Отец вдруг изменился – в его глазах вновь появилась надежда. Вскоре они переехали в большой дом за городом, окна которого выходили в тенистый парк. Но ей не разрешали гулять по парку, она играла на крыльце, украшенном грустными гранитными львами, представляя себя дрессировщицей в цирке.

Потом была операция, после которой в ее голове поселился Локи. Еще до операции ей объяснили, что когда она проснется, то почувствует внутри себя присутствие другого существа – искусственной нейронной сети, которая поможет ей оставаться здоровой, но все равно чужое присутствие внутри оказалось для нее неожиданным. Они подружились. Более того. Локи стал вторым существом, которому она полностью доверяла, кому могла раскрыть душу. А после гибели отца – единственным.

Со смертью отца закончился второй период ее жизни. Ей никто не объяснил, что тогда произошло в лаборатории. «Несчастный случай», «трагическое стечение обстоятельств», «нам очень жаль, что так случилось, но надо жить дальше» – вот и все, что ей сказали. Локи тоже молчал. Не потому, что хотел скрыть истину, а просто «не владел информацией», хотя ей казалось, что он просто не хочет об этом говорить. Она и не настаивала. Конечно, по ее просьбе Локи мог подключиться к Сети и узнать подробности, но что-то всегда останавливало Зою от подобного шага.

Полгода она прожила у тети Лены, подруги отца, немолодой женщины с добрыми глазами, пока не произошла авария на дороге. Детская память избирательна, она не сохранила ни момента катастрофы, ни ее последствий. Даже саму поездку не помнила. Зоя пришла в себя уже в приюте среди незнакомых людей. Именно там она узнала, что ее постигла одна утрата – ей сказали, что тетя Лена погибла. Тогда-то и началась третья часть ее жизни.

В приюте Зоя держалась обособленно, ни с кем не дружила, но и ни с кем не ссорилась. Требования воспитателей и учителей выполняла, драчунов и задир сторонилась. О себе ничего не рассказывала, даже фамилию не назвала – Локи считал, ей лучше затеряться. И почти все время молчала. Поначалу ее пытались расшевелить, потом дразнили, называли умственно отсталой, но она никак не реагировала. И ее оставили в покое.

В четырнадцать лет у нее неожиданно прорезались способности к программированию. Конечно, по большей части тут была заслуга нейронной сети – именно она брала на себя самые зубодробительные задачки. А Зоя, видя, как Локи радуется каждой вылазке в виртуал, осваивала премудрость дальше. Вообще, без Локи она вряд ли выдержала. Нет-нет, со здоровьем как раз все было в порядке, нейронная сеть успешно справлялась, болезнь больше не давала о себе знать… Просто Зоя чувствовала себя очень одинокой, хотя и находилась среди людей.

Спустя год в ее скучной и монотонной жизни произошло знаковое событие: прямо во время урока Зою позвали в кабинет директора. В директорском кресле по-хозяйски развалился незнакомый пожилой китаец. Это был Хань Цю – глава триады и хозяин Юго-Запада. Маленькие умные глазки под нависшими веками оценивающе разглядывали девочку. Наконец он переменил позу и с едва уловимым акцентом вынес вердикт:

– Ты будешь работать на меня, я тебя покупаю.

Жизнь Зои вновь изменилась. Она больше не сидела за партой – школа для нее закончилась, теперь она набиралась опыта в виртуальных владениях триады. Уже через год она могла протестировать любую сеть на предмет уязвимости и получить удаленный доступ к чужому компьютеру. Через два – взломать сервер и запустить в систему червя. Однако методы социальной инженерии, значительно облегчавшие работу хакера, давались ей с большим трудом. Немного пококетничать, завести непринужденный разговор с незнакомым человеком, стащить бейджик для нее было куда труднее, чем написать утилиту или запустить «троянского коня». И, тем не менее, к восемнадцати годам Зоя стала лучшим хакером Хань Цю.

Метро перекинуло Зою на Юго-Запад – другой окраинный район. Он совсем не походил на Волковку.

Это в конце прошлого века легко было перепутать Купчино с Гражданкой, сейчас все выглядело иначе. За последнюю четверть века, особенно после окончания Северной Корпоративной войны, города сильно изменились. Они утратили целостность, стали дискретными, словно двоичный код или древняя компьютерная плата. Городское пространство перестало быть единым, теперь оно состояло из разных, почти не связанных друг с другом частей и незаполненных пустот между ними. И Петербург не был исключением.

Исторический центр – Эрмитаж, Невский проспект, Стрелка Васильевского острова – практически остался прежним. Разве что выглядел просторнее и зеленее. Здания, не представляющие исторической ценности, снесли, на их месте разбили скверы. А еще реализовали давнюю мечту основателя города и прорыли несколько каналов. Здесь никто никуда не спешил. Здесь наслаждались жизнью, но не жили, потому что жителей города тут не осталось. Над всей этой беспечной и сытой идиллией возвышался купол, обеспечивающий комфортный климат и безопасность – в годы войны ни один снаряд не упал в центре города.

Остальным районам повезло куда меньше.

От исторического центра Петербурга, словно шины питания компьютера, разбегались два дорожных полотна, соединяющие его с портами – морским и воздушным. Но простые горожане могли попасть в центр только на метро – невидимых глазу линиях подземки – и то, если обладали серым пропуском.

На правом берегу Невы возле Финского залива раскинулся Нью-сити. Здесь город развивался по вертикали. Сверкающие на солнце, кажущиеся прозрачными от обилия стекла небоскребы покоились на спрятанном глубоко под землей термитнике высокотехнологичного автоматизированного производства. В небе деловито сновали флаеры, по паутине скоростных дорог бежали новенькие автомобили. А попасть в этот район могли только счастливые обладатели синих документов.

Эти два, столь непохожих друг на друга района города, сходились в одном: в них царил достаток.

Однако, как в любом компьютере помимо материнской платы и процессора имеются периферийные устройства, так и в городе не обошлось без окраинных районов. Жилые кварталы служащих корпораций переместились на север и северо-восток. На юг вытеснили аусайдеров. Юго-запад Петербурга подмял под себя криминал. А восток после войны превратился в безлюдную зараженную окраину, упоминать о которой считалось дурным тоном.

Выйдя из метро, Зоя скинула свой камуфляж в первый же попавшийся мусорный контейнер и осталась в обычной неброской ветровке. Она больше не пряталась. Она была дома.

Темнело. Прохожих преследовали навязчивые рекламные баннеры, наперебой приглашавшие в виртуальные казино и публичные дома, на улицах появились красотки и зазывалы. Кофешопы, кальянные, салоны магии, торговля нелицензионным софтом и оружием, незаконная установка имплантов и подпольная медицина. Здесь, как в двадцатом веке на Одесском привозе, можно было купить и достать все. Подпольные клиники Киборгского прихода – так горожане прозвали район возле станции «Кировский завод» – в любое время дня и ночи могли удовлетворить самую смелую фантазию, только плати. Почти все корпорации имели на Юго-Западе неофициальные представительства, здесь проворачивались темные дела, которым не нашлось места в вылизанных кибер-уборщиками просторных кабинетах Нью-сити.

Жители юго-западных кварталов отличались от обитателей других районов так же, как радужный тукан отличается от невзрачного северного воробья. Накаченные синтетиками телохранители, покрытые с ног до головы переливающимися татуировками неопанки, путаны со спец-имплантами, позволяющими загружать различные модели поведения и секс-программы. Хочешь принцессу-недотрогу – пожалуйста. Приелась принцесса – попробуй изощренные ласки восточной красавицы, либо жестокую и распутную демоницу. Любой каприз за ваши деньги. Где-то здесь производили и толкали сет. И, конечно же, здесь обитали хакеры. Это был их район.