Дмитрий Корсак – Черно-белая история (страница 26)

Я взрываюсь:

— Да что ты вообще понимаешь в этом!

— Ну, хотя бы то, что хорошие люди так не расстаются. Она должна была объясниться с тобой по-человечески.

— Думаешь, мне было бы легче? — саркастически усмехаюсь я.

— Нет. Но сейчас разговор не о тебе, а о ней. Она должна была поговорить с тобой, — уверенно повторил он. — Вот представь, что ты встретил другую девушку. Как бы ты поступил по отношению к своей бывшей подруге? Наверняка не так, как она с тобой.

— Не могу я этого представить, потому что не могу вообразить на месте Лары «другую девушку».

— Тю! Не верю!

— Твое право, не хочешь — не верь.

— А ты все-таки попробуй, — не отстает Ярик. — Гипотетически. Представь хотя бы первую красавицу класса.

Я сердито смотрю на эту надоедливую толстую малявку, которая уже порядком достала меня. Что этот парень возомнил о себе?

— Напрягись. Ну пожа-а-алуйста, — тянет он.

Вот ведь прилип! Я честно перебираю в голове знакомых девчонок, в памяти мелькают миловидные, симпатичные и даже красивые лица, только все они и в подметки не годятся Ларе… Я уже хочу объявить Ярику, что эксперимент провалился, но тут перед глазами неожиданно возникает темноволосая незнакомка из церкви. Пожалуй…

— Вот! Вот! — кричит Ярик, вскочив с пылесоса и тыча растопыренной пятерней мне в лицо. — Только не говори, что сейчас не вспомнил кого-то достойного!

— Да я ее совсем не знаю, — отнекиваюсь я. — Видел мельком в одном месте, почему-то запомнилась…

— Во-о-от… — глубокомысленно тянет он.

Ну и что он хотел сказать этим своим «во-о-от»? Что в мире есть и другие девушки? Соглашаться мне не хочется, а возражать и спорить нет ни сил, ни желания.

— Что во-о-от? — передразниваю я его. — Тоже мне, психолог. Штаны сначала подтяни.

— Психолог, — кивает он и это звучит безрадостно, как если бы ему совсем не хотелось быть этим профессионалом. — Профессионал. Насмотрелся я на то, как не надо отношения строить с любимым человеком. На всю мою будущую жизнь хватит. Если, конечно, в моей жизни вообще такой человек встретится. И если вообще эта самая жизнь будет.

Ярик вертит в руках пустую картонную коробку, забытую на полке, затем швыряет ее в дальний угол каморки.

— Я, можно сказать, из-за этого сюда и попал, — нехотя говорит он.

— А ты вообще давно здесь?

— Порядком.

— Ну а тебя как угораздило?

Ярик не торопится с ответом. С размаха он поддает ногой валяющуюся на полу тряпку, и она летучей мышью планирует в другой конец чулана, затем усаживается на пол. Я умащиваюсь рядом на перевернутом ведре и приготавливаюсь слушать.

Ярик появился на свет, что называется, с серебряной ложкой во рту. Даже с золотой. Мало кому так повезло с родителями, которые были людьми состоятельными и состоявшимися. Они хотели, чтобы их долгожданный отпрыск оказался не пустым прожигателем папиных миллионов, а оставил в жизни заметный след. Какой оставляет после себя ни много, ни мало гений. Да-да, родители хотели видеть Ярика гением, призванным перевернуть мир. В хорошем смысле этого слова, конечно.

А что значит гений? Это генетика, помноженная на воспитание. Наследственность не подкачала, поэтому родители полностью сосредоточились на педагогике.

С первых дней жизни малыша окружали лучшие врачи, к которым вскоре подтянулись лучшие психологи и специалисты по раннему развитию. В год Ярик уже знал буквы и пробовал читать. В три совершил свою первую поездку по музеям Италии. Почему Италии? Да потому что Эрмитаж и Русский музей им уже были осмотрены от подвала до крыши.

В четыре года Ярик разговаривал на трех языках, знал основы комбинаторики, различал на слух Моцарта от Чайковского и на глаз Рафаэля от Леонардо. В пять мог поддержать беседу с доцентом философии. Познаваем ли мир? Что есть человек? Почему пал Карфаген? На любой из этих вопросов у малыша имелось собственное мнение.

В отличие от большинства семей, которые всячески стремятся выставить напоказ достижения своего ребенка, родители Ярика подобным не страдали. Нельзя сказать, что они не гордились успехами своего отпрыска. Гордились, и еще как. Но при этом справедливо считали, что демонстрация талантов пользы малышу не принесет, зато вызовет ненужную зависть у окружающих.

Маленький Ярик как губка впитывал в себя все премудрости. Он ни в чем не знал отказа. Стоило ему сказать, к примеру, «хочу научиться кататься на лошадке», как тут же находилась и конюшня, и тренер, и та самая лошадка.

Идиллия подошла к концу, когда Ярику исполнилось шесть с половиной лет. То ли мама решила, что сын уже достаточно вырос, и она может часть времени уделить карьере, то ли просто подвернулось предложение, от которого она не смогла отказаться, — Ярик этого так и не узнал. Но мама — некогда весьма успешная модель и актриса — вдруг засобиралась на съемки. Папа был резко против. То ли не был уверен в маме и подозревал, что она не устоит перед обаянием какого-нибудь киношного красавца, то ли таил за пазухой иную причину — малыша никто не посвятил в подробности. Но родители, доселе жившие душа в душу, начали ссориться. Мама все-таки уехала, а обиженный папа принялся искать утешение в «Леро» тридцатипятилетней выдержки.

Когда мама вернулась, папа подарил ей охапку роз и устроил грандиозный скандал.

Потом были другие роли и поездки. «Леро» сменил «Мартель», а затем и до «Русского стандарта» дело дошло. Не надо быть пророком, чтобы предугадать, чем все закончится. Естественно, мама решила уйти. Естественно, вместе с Яриком. И, естественно, папа был категорически против.

Ярик плохо помнил этот период. И совсем не помнил тот злополучный день, когда мамы не стало. Хотя откуда ему помнить — занятия, тренировки, экскурсии никто ведь не отменял. Лишь спустя несколько лет он нашел в Интернете информацию о том трагическом вечере — журналисты изрядно потоптались на костях его семьи.

Родители поссорились в очередной раз, мама уехала, а папа бросился ее догонять. То ли потому что не все ей высказал, то ли просто хотел вернуть. Но внутри папы поехали еще и полбутылки «Мартеля», которые помешали ему справиться с управлением, но помогли столкнуть мамину машину в кювет. Мама погибла, а папа отправился в места весьма отдаленные корить себя и скорбеть о любимой.

Ярик же оказался в самом эпицентре борьбы за опекунство в лице двух бабушек и прочих родственников с обеих сторон. Уступать не хотел никто. Каждая сторона считала, что только она достойна заботиться о малыше и, соответственно, распоряжаться свалившимся на него наследством. В ход шли кляузы и доносы в органы опеки и прокуратуру. Стоило суду присудить опеку над Яриком одной стороне, как тут же вторая бросалась оспаривать это решение, подав встречный иск и спустив целую свору кровожадных адвокатов на соперника. Ярик, как вещь, изымался и передавался из рук в руки. Закончилась же эта чехарда с опекунством для Ярика крайне печально — детским домом. В то время ему было всего девять лет.

Большего стресса, чем попасть в детский дом из тепличных условий большого особняка, мальчик не мог себе представить. Примерно тогда он научился уходить к маме — в странный, вымышленный, а, может, и где-то реально существующий мир.

Он оказывался в красивом парке, где на залитой солнцем скамейке его ждала улыбающаяся мама. Они гуляли и разговаривали о всякой всячине. Играли в пятнашки, бегая по ярко-зеленой траве и прячась за пышными кустами с большими белыми цветами. Купались в речке или озере — он так и не понял, чем являлась эта обширная водная гладь. Иногда им встречались другие люди — всегда улыбчивые и доброжелательные. Но, главное, в этом мире всегда была мама. Когда наступало время прощаться, мама целовала Ярика в лоб и грустно улыбалась. Ярик часто спрашивал ее, нельзя ли ему здесь остаться навсегда. Но мама качала головой, и он возвращался в ненавистный мир жестокости и лишений.

Ярик забросил книги и учебу, растолстел, его вообще ничего не интересовало, он только и ждал, когда сможет оказаться «там».

Когда об этих отлучках «в сказку» узнали в детдоме, то тут же решили избавиться от странного ребенка. Заручившись поддержкой обеих бабушек, Ярика поместили в клинику, откуда его и забрал господин Граветт.

— Я уже почти год тут, — закончил Ярик свое повествование.

— В детском доме было настолько плохо? — спросил я.

— Я почти ничего не помню, — взъерошил волосы мальчик. — Мне объяснили, да и сам нашел в Интернете — у меня сработал механизм вытеснения. Это когда с ребенком происходят настолько страшные события, что мозг отказывается их воспринимать и замещает приятными воспоминаниями.

— Неужели совсем ничего не помнишь? — удивился я.

Ярик засопел и нехотя пробурчал:

— Посвящение помню.

— Расскажи, — попросил я.

Мальчик вновь засопел. Мне показалось, что он ищет предлог, чтобы отказаться — так долго он молчал — но он вдруг заговорил.

В детский дом Ярик попал зимой. Старожилы новичка не приняли — слишком уж он отличался от них. Его обижали, задирали, придумывали всевозможные унизительные каверзы. Ярик молча терпел, справедливо полагая, что когда-нибудь местной шпане надоест бить в пустые ворота. И такой день наступил — в летнем лагере. Именно тогда детдомовские авторитеты предложили новичку пройти испытание. Если пройдешь, станешь одним из нас, сказали ему.