Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 16 (страница 2)

Запомнили? Едем дальше.

Эта-то семёрка и придушила главный майорский кошмар. Боялся наш Гена не отвлечённо: он боялся, что на приёмке прапорщик-громила углядит в живом грузе недостачу — и спишет его, майора, по той самой графе, по которой однажды, у него на глазах, списали его сослуживца. Просто, без затей, пулей в лоб, за одного-единственного недостающего арестанта. Соответственно семь покойников — это семь прорех в ведомости и столько же поводов для громилы потянуться к кобуре. И когда Гена, запинаясь, расписал нам эту радужную перспективу, я выложил план, от которого у обоих моих слушателей вытянулись лица, у полковника даже железная половина, а это, поверьте, дорогого стоит.

План был до неприличия прост. Недостаёт семерых — будут им семеро. Мы сами натянем оранжевые робы, защёлкнем браслеты, встанем в общую сцепку и займём места выбывших. И судьба, у которой, как выяснилось, всё-таки имеется чувство юмора, мне тут подмигнула: нас оказалось аккурат столько, сколько недоставало.

Почти.

Кнутов выслушал меня, не перебивая, потом поднял протез и принялся отгибать палец за пальцем — каждый с коротким металлическим прищёлком, будто не людей считал, а загонял патроны в магазин.

— Итак. Ты. Жгутиков. Сержант Рычков. Капеллан. Мэри. Кроха.

На последнего пальца не хватило, но суть была понятна.

— Шестеро, Васильков. Где седьмой? Ты как считал? Или Кроха у нас за двоих идёт?

— Считаю я отлично, господин полковник, — отозвался я как мог смиреннее. И просто посмотрел на него. Молча. Хороший взгляд порой экономит целый абзац объяснений.

Пётр Александрович взгляд прочёл. Я следил, как до него доходит — по живой щеке, той, где ещё двигаются мышцы, а не приводы. Сперва недоверие. Следом — что-то среднее между «ты, ведь, сейчас пошутил» и «я тебя сейчас прихлопну». А под конец то самое выражение, с каким человек осознаёт, что его вот-вот попросят проделать нечто, чего тридцать лет безупречной выслуги не предусматривали ни единым пунктом.

— Нет, — не веря в свою догадку, покачал он головой.

— Всё правильно, седьмой — вы, Пётр Александрович. — Я произнёс это вслух, на случай если полковник тешил себя надеждой, что ослышался.

— Нет, — повторил он чугунно, тем тоном, которым обычно закрывают тему вместе с дверью. — Боец, ты часом темечком об палубу последнее время не прикладывался? Я — командир. Командир, если ты забыл, тринадцатого штрафного батальолна. Меня прислали рекрутов набирать и распоряжаться тут всем, а не влезать в каторжную хламиду и строить из себя арестанта в твоём бродячем балагане. — Он коротко двинул протезом, будто отметал самую мысль. — Руку мне уже укоротили. Репутацию на казённую робу я покуда не выменивал.

— И не выменяете, — ответил я. — Только представьте, что это единственный вариант нам оказаться на месте. Согласен, немного необычно, но зато входим тихо, полным составом, без единого хлопка. А уже внутри вы скидываете робу — и в ту же секунду снова делаетесь самым большим начальством на расстоянии в световой год. Принимаете управление, теперь уже над колонией, и без помех набираете своих рекрутов. Войти надо красиво и без потерь, господин полк. Мне ли вас учить...

— Уж, точно не тебе, — буркнул в ответ Пётр Александрович, прижатый моими аргументами к стенке.

— А красиво тут — это только незаметно, — улыбнулся я.

Кнутов пару минут помолчал. По живой щеке гулял желвак, и я чуть ли не слышал, как у него внутри устав сходится врукопашную с одной простой и до крайности неудобной мыслишкой: а ведь мальчишка дело говорит. Парадным шагом, с приказом наперевес, нас в эту нору не впустят — развернут ещё на подлёте, а то и спалят, мы это уже посчитали. А вот бочком, в общем гурте

— А, чтоб тебя, — выдохнул он наконец так, как ставят подпись под капитуляцией. — Но если хоть одна живая душа когда-нибудь, где-нибудь сболтнёт, что полковник Кнутов въезжал в «Сову» на цепочке, будто комнатная собачонка, — я тебя, Васильков... Ну, ты понял?

— Никто не сболтнёт, — пообещал я. — А сболтнёт — назовём стратегическим манёвром глубокого внедрения. Звучит почти как в наградном листе.

На том и поладили.

По-итогу, семеро мёртвых зэков отбыли на «Фемиде» — той самой посудине, на которой мы в своё время улизнули сперва с Новой Москвы-3, а после с заправочной «Сто первый километр» и которую к этому часу разыскивала, надо думать, вся столичная полиция со всеми ведомствами в придачу, причём разыскивала с упоением голодной своры. Держать покойников на борту ИСИН было негде. Сбросить в космос — нельзя: труп как-никак улика, а улики в деле о бунте ещё понадобятся, и подбрасывать дознавателям лишний повод проворчать «заметали следы» в мои расчёты не входило. Так что мы бережно перенесли всех семерых, запустили автопилот и спровадили «Фемиду» своим ходом — к ближайшему развлекательному центру на бойком отрезке между вратами.

Каюсь, я при этом мысленно потирал руки. Где-то там, в глубине столичной системы, по нашему давно остывшему следу наверняка уже крался неуёмный капитан Филин — из той въедливой породы ловчих, что идут по следу и тогда, когда никакого следа не осталось и в помине. Рано или поздно он «Фемиду» настигнет, возьмёт, так сказать, на абордаж, ворвётся в салон, переполненный служебным негодованием и готовый вязать весь беглый штрафбат, — и обнаружит совсем другую публику. Очень, очень смирную. Я бы дорого дал, чтоб поглядеть капитану в лицо в этот миг, но всего на свете не выпросишь, обходимся воображением. Воображение у меня, врать не стану, было хорошее...

Дальше потянулась собственно дорога. Двое стандартных, земных суток, три межзвёздных перехода — и ни одна живая душа нас так и не окликнула, не тормознула на таможенных постах и постах КПС, не сунула любопытный нос на борт. Плановый конвойный корабль на утверждённом маршруте — скучнее зрелища в галактике не сыскать, на него и смотреть-то лень, и в этой вселенской зевоте пряталось всё наше спасение. Так мы и доползли до системы «Южный Урал» с её главной и единственной обитаемой планетой — тем самым Харпом-7.

За двое суток в общем тесном салоне поневоле перезнакомишься. Я, к слову, накоротке сошёлся с тем самым космодесантником по кличке Хиля, с которым мы от души подправили друг другу скулы во время подавления бунта. Хиля по-прежнему берёг слова, точно патроны для верного выстрела, но молчал уже не зло, а почти по-приятельски, без давешнего намерения завязать мне шею морским узлом. А ещё я свёл знакомство с человеком, оказавшимся, не побоюсь сказать, главным сокровищем всей нашей оранжевой братии. Звали его Кодыч, по ремеслу — медвежатник, мастер по чужим сейфам.

Он показал мне универсальную отмычку.

Я-то приготовился увидеть тонкий, хищный инструмент. А увидел невзрачную самоделку, склёпанную, судя по виду, из всего, что плохо лежало на этой планете и в радиусе пары соседних. Но самоделка, божился хозяин, отпирала что угодно: магнитные браслеты, электронные замки, сейфовые двери — снимала коды доступа прямо из воздуха, как иные на слух подбирают мотив.

— Сам сладил, — поделился Кодыч не без законной гордости.

—Прямо в колонии? — изумился я.

— Можно сказать, из ничего, — продолжал он, утвердительно кивая.

— Ничего себе, — я уважительно хмыкнул. — И как же ты её сквозь шмоны протащил? Тут, говорят, и под языком глядят.

Кодыч глянул на меня с кроткой укоризной мастера, которому приходится растолковывать азбуку, и поведал, где именно держал сокровище все эти годы. При себе. Очень глубоко при себе. Если понимаешь, о чём идёт речь.

Я переваривал информацию молча и спокойно. Мол, бывает. А вот Хиля переварил мигом — потому что именно его, Хилю, не далее как день назад этой самой отмычкой избавляли от наручников, любезно прижимая инструмент к запястьям. И едва до бывшего десантника дошло, какими извилистыми тропами странствовала вещица, ещё недавно гостившая у него на руках, он без замаха и без единого слова — все свои подвиги Хиля вершил в полном молчании — потянулся к Кодычу с очевидным намерением вернуть имущество строго по месту хранения.

Я успел вовремя. Повис у него на локте, что по действенности примерно равнялось попытке удержать за рукав уходящий со старта шаттл, но прицел сбил.

— Тихо. Тихо, десантура, — зашипел я ему в ухо. — Он нам ещё пригодится. Целиком. И, по возможности, в исправности.

И, честное слово, ровнёхонько в эту секунду, одной рукой удерживая закипающего десантника, другой заслоняя бледного вора, я и сообразил, как нам проскочить приёмку.

Загвоздка заключалась вот в чём. Тридцать нас и было — тютелька в тютельку по бумаге. Спотыкались мы о другое: о то, как именно нас станут проверять. По первой моей, такой стройной задумке всё рисовалось безоблачно: переоделись, борт улетел, нас завели внутрь — и уж там, внутри, сверили личности. Логично же: на ледяном поле возни с техникой не разведёшь, да и проверяющий не самоубийца, чтоб морозить нос над каждым запястьем; чипы под кожей не сбегут, в общем дело терпит до тёплого помещения.

Гена эту мою башню обрушил одной фразой. Проверяют, говорит, прямо у трапа. Сразу. На поле. А чтоб контингент при этом не обратился в ледяные статуи, каждому заключённом он ещё на борту выдаёт лёгкое самогреющееся одеяло: укутался, дотянул до помещения — а дальше уж не твоя забота.