Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 16 (страница 3)

Одеяла, с одной стороны, были чистым подарком небес: завернувшись с головой, мы, семеро ряженых, растворялись в общей оранжевой гурьбе буквально бесследно. С другой — оставался сканер. Небольшая ручная коробочка: ткнул в запястье, и она за секунду вытряхивает из чипа всю подноготную владельца. А моя подноготная, как и подноготная полковника Кнутова и всех остальных штрафников, в имперском реестре осуждённых, слава Богу, пока не значилась.

Вот тут я и оглянулся на Кодыча. Точнее, на его игрушку. Потому что, нахваливая своё изделие, мастер обронил про одну прелюбопытную его повадку: оно ведь не только вскрывает и считывает — оно умеет и обратное. Глушить сигнал, например. Сыпать помехами, перебирать коды наугад, забивать эфир трухой и попросту валить наповал всякую работающую поблизости электронику. Всё, что умеет открывать, умеет и ломать, — и сказано это, если вдуматься, далеко не про одни отмычки...

Так и решили. Когда «столыпинка» села и нас погнали на выход, мы со своими втиснулись в самый хвост колонны — поближе к трапу, мало ли придётся на ходу перекраивать затею. А Кодыча, напротив, поставили в середину. Тот сунул себе в рукав отмычку — уже активированную и тихонько вершившую своё чёрное, а по сути спасительное дело.

Дальше всё прошло, как по маслу, даже мягче. Прапорщик — тот, что на лютом морозе чувствовал себя привольнее, чем я в горячей ванне, и одним этим был мне сразу несимпатичен, начал тыкать приборчиком в подставленные запястья. Скучно, деловито, по накатанному. А как добрался до середины, до Кодыча с заряженным рукавом, коробочка в его лапе мигнула, дёрнулась и потухла.

Дальше — вы и сами всё знаете, только с другого боку. Прапорщик тряс прибор, бил им о ладонь, давил на перезагрузку — древние камлания, которые техника чтит примерно так же, как кошка чтит строевой устав. Кто-то из охраны заикнулся сбегать за запасным. А пятнадцать минут на таком холоде для контингента в одеяльцах с пятиминутным запасом тепла — это, если без розовых очков, тридцать готовеньких ледышек. И прапорщик, прикинув, как поволочёт начальству вместо тридцати работников тридцать сосулек, за запасным не пошёл. Пересчитал нас по головам, по-стариковски, пальцем по воздуху, после чего приложил большой палец к майорскому планшету. И отпустил Гену Пархоменко на все четыре стороны.

Гена улетел. Живой и непочатый — точь-в-точь как я ему клялся в той тесной кабине, пока он отпаивал свои нервы травяным кипятком...

Вот и весь фокус. И до этой самой секунды — пока нас вели с мороза в тепло, пока я под одеялом отогревал нос и грел самолюбие мыслью о собственной несравненной ловкости — всё шло без сучка, без задоринки. Гладко. До оторопи.

Как только мы вошли в здание, в эту секунду полковник Кнутов рассудил, что маскарад окончен.

Я увидел краем глаза: одним движением плеч он стряхнул с себя одеяло, и блёклая блестящая тряпица сползла к его ногам. Даже в дурацкой робе, сидевшей на его прямой спине так, как сидит хомут на чистокровном коне, он оставался полковником — выправку, в отличие от обмундирования, на складе не выдают и обратно не принимают. Пётр Александрович выпрямился во весь рост, обвёл гулкий зал тем взглядом, под которым всякий невольно припоминает разом все свои прегрешения за последний десяток лет, и поднял скованные магнитными наручниками руки, коротким, не терпящим обсуждений жестом подзывая прапорщика.

— Прапорщик. Ко мне.

Тот обернулся — медленно, с лицом человека, у которого в безупречно смазанном механизме вдруг что-то лязгнуло наперекор чертежу.

— Полковник Кнутов, — раздельно, в упавшей тишине выговорил Пётр Александрович, и голос, приученный перекрывать рёв десантных движков, отскочил от голых стен так, что где-то под потолком жалобно тренькнуло. — Командир тринадцатого штурмового(для пущей важности Кнутов немного изменил прилагательные, убрав слово «штрафной») батальона. Я прибыл в твою колонию с приказом и с полномочиями, про которые ты сейчас узнаешь много нового и сильно удивишься. — Подбородок его качнулся в нашу сторону, и шестеро в оранжевом разом сбросили одеяла.

— Это — мои люди...

Глава 2

Конвоиры — тот самый десяток с лишком, что пригнал нас с поля, закованные в ратники по самые брови и при оружии, — переминался с ноги на ногу и явно не знал, куда себя теперь приткнуть. Их можно было понять. Ещё минуту назад они стерегли смирное стадо, а теперь посреди стада стоял, развернув плечи, живой имперский полковник и во весь голос объявлял, что ещё шестеро в робе — тоже с ним. Под такой поворот у рядового конвойного в голове отдельной полочки не заведено.

Прапорщика рядом не было. Он сорвался с места ещё на середине кнутовской фразы и унёсся в недра колонии за единственным человеком, способным этот узел распутать или хотя бы разрубить. За своим хозяином.

Ждать пришлось недолго.

Дальняя створка отъехала в сторону с тем солидным придыханием, с каким открываются двери, за которыми сидит начальство, и начальник «Полярной Совы» явился собственной персоной, а следом, на полшага позади, сопровождал его и Лютый, успевший по дороге придать лицу выражение бесконечной служебной преданности.

Я посмотрел на Барчука. Признаюсь, я ждал чего-то погабаритнее. А вошёл человечек маленький, кругленький, из тех, кого хочется усадить в кресло и поднести стакан чаю. Седоватый, гладко прибранный, в наспех запахнутом кителе он плыл по залу неторопливо, вразвалочку, и улыбался. Вот улыбка-то всё и портила. Губы складывались приветливо, а глаза при этом не участвовали вовсе — смотрели ровно, не мигая, чуть прижмурясь, как смотрит змея на птицу, которая ещё не сообразила, что разговор уже окончен. И голос ему достался под стать: тихий, тёплый, обволакивающий, из тех голосов, какими уговаривают не дёргаться, пока накладывают жгут.

За спиной у этой ласковой парочки втянулись в зал ещё четверо охранников — без спешки, деловито, веером, привычно перекрывая выходы. Я отметил и это. Считать выходы в незнакомом месте — занятие полезное.

Барчук остановился шагах в трёх от полковника. Снизу вверх оглядел его — долго, обстоятельно, как покупатель оглядывает коня, которого ему расхваливают, а он уже решил не брать. И только потом заговорил.

— Стало быть, вы — полковник, — пропел он мягко. — Прямо живой полковник, надо же. А мне доложили — арестант с причудами. Гора с плеч, право слово. Не каждый день на «Полярной Сове» гости таких высоких чинов, да ещё, гляжу, в нашей арестантской униформе. К лицу, к лицу.

— Полковник Кнутов, — отчеканил Пётр Александрович, и голос его в гулком зале прозвучал так, что кто-то из конвойных невольно подобрался. — Тринадцатый штурмовой. Эти шестеро — он снова кивнул на нас, сгрудившихся, насколько позволяла цепь, к которой мы были прикованы, вокруг своего начальника. — Прибыл я к вам, по казённому делу и, доложу, делу в общем-то скучному: а именно, набор рекрутов. Империи нынче нужны люди, которым нечего терять. У вас тут таких, полагаю, полные бараки. Иные из ваших сидельцев предпочтут поменять робу на форму, нары на казарму, а пожизненное — на пускай и недолгую, но службу с правом однажды выйти за ворота не вперёд ногами. Им — выбор. Мне — пополнение. Вам — на каждого завербованного на одну прожорливую глотку меньше. Сделка, при которой никто не останется внакладе.

Гладко излагал наш полковник. Я даже зауважал — не подозревал в нём такого складного канцелярского дара. Видно, дорога к красноречию у человека лежит через необходимость хоть раз в жизни выторговать себе и шестерым подчинённым право не сгинуть в каторжной норе.

Барчук слушал, чуть склонив голову набок, и кивал — мелко, сочувственно, как кивают рассказу, которому ни на грош не верят, но из вежливости дослушивают до конца. А я следил за его глазами и видел: верит. Не до конца, конечно, без радости, через силу — но верит. Не дурак же он, в самом-то деле. Кнутов стоял перед ним как влитой, выправку, в отличие от обмундирования, на тюремном складе не выдают. А рядом стояли мы, и хоть нас тоже обрядили в оранжевое, но что-то в нас было не то и не так для здешнего нюха. Не та повадка. Барчук много лет нюхал свой контингент и урку от не-урки отличал, должно быть, на запах, с закрытыми глазами. И сейчас этот нюх ему нашёптывал то, чего хозяину «Совы» отчаянно не хотелось слышать.

Не сводя с полковника медового взгляда, Барчук едва приметно качнул подбородком в сторону. Лютый понял этот знак без слов. В лапе у него уже наготове была коробочка сканера — на сей раз, я так понимаю, не та, что издохла на морозе, а новенькая, исправная, которую он держал как драгоценность, лишь бы перед хозяином больше не оплошать.

Он прошёл вдоль нашего короткого строя. Поднёс приборчик сначала к запястью Папы — тот с готовностью подставил руки, изобразив на лице скуку бывалого сидельца, которого за жизнь сканировали столько раз, что и со счёта сбился. Коробочка пискнула впустую: то есть чипа не было. К Мэри — впустую. К Капеллану, к Крохе, к Толику — пусто, пусто, пусто. Дошла очередь до меня; я подставил запястье едва ли не любезно. Тишина. Никакого чипа, который по уставу полагается носить под кожей каждому, кто переступил порог имперской каторги. Под занавес Лютый, чуть помедлив, протянул сканер к самому полковнику. И снова — ничего. Чисто.