Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 16 (страница 1)
Дмитрий Коровников
Курсант Империи - 16
Глава 1
Мафусаил Семёнович Барчук был страшен в гневе. Сам он в этом не сомневался ни секунды — а перечить ему на «Сове» давно никто не отваживался, так что и разувериться было негде.
Прапорщик Лютый шагал следом на полшага позади, на голову с лишним выше, и начальственной уверенности не разделял ни на грош. Зато боялся честно, до сухого озноба между лопаток, какого не выжали из него за всю службу ни здешние морозы, ни всё то, что он на этих морозах вытворял. Боялся и не показывал: выказать перед Барчуком страх было способом нажить беду ещё вернее.
Глядя со стороны, бояться было решительно нечего. Рядом шёл маленький, кругленький, с непокорным животиком, который не желал прятаться даже под наспех запахнутым халатом; седые пряди, с утра завитые, а теперь обиженно обвисшие вдоль щёк, — Мафусаил Семёнович больше всего смахивал на рассерженного домашнего кота, которого сняли с тёплой подушки раньше срока. Хочется потрепать по загривку, а не дрожать перед ним. Но Лютый знал то, чего не знал случайный зритель: коготки у кота имелись, в ход шли охотно, и не сыскалось пока в колонии смельчака, который рискнул бы потрепать этот загривок дважды.
— С самого начала, — бросил Барчук, не оборачиваясь, мелко и сердито семеня по тёплому коридору. — И не части. Я желаю распробовать в подробностях, каким это манером ты ухитрился опростоволоситься.
— Виноват, Мафусаил Семёнович. — Голос у Лютого для такой груди выходил обидно тонкий, и он сам это слышал. — Сканер на поле отказал. Мороз, технику клинит, а вы не велите контингент на холоде держать, вот я и рассудил
— Я не велю, — Барчук стал так резко, что прапорщик едва не пропахал начальника животом и нелепо замер. — Я, дружок, много чего не велю. И ещё больше — велю. Велю, к примеру, проверять каждого новоприбывшего. Каждого, кто переступает порог моих владений. Тут тебе не проходная при складе с морковью: прилетел, улетел, в ведомости галочка. Сюда залетают один раз и навсегда. А кто стоит у дверей, тот за вошедших и в ответе. Своей, заметь, головой, дорогой мой.
Барчук смерил прапорщика взглядом снизу вверх — прицельно, как смотрят на полку, прикидывая, выдержит ли вес.
— Голова пока при тебе. Ключевое слово — пока.
Они шли дальше. На ходу Барчук содрал с плеч халат — тёмный, домашний, с обвисшим поясом — и сунул назад не глядя, твёрдо зная, что вещь не уронят. Лютый и не уронил: поймал халат на локоть, переложил туда же висевший китель, подал начальнику в подставленную за спину ладонь, принял обратно сброшенное. Весь этот гардеробный танец исполнялся на ходу, в полушаге, по нотам, разученным за годы. Громадный прапорщик в роли передвижной вешалки при сердитом коротышке — зрелище на «Полярной Сове» привычное, и не сыскалось пока дурака, который посмеялся бы над ним вслух.
Коридор уперся в лифтовую капсулу. Та приняла обоих в тесное зеркальное нутро, мягко екнула и понесла вниз — в самую утробу колонии, где дожидался сортировочный модуль, который тут по застарелой привычке звали «прихожей». Привозят, считают, разводят: этого в барак, того на работы, а кое-кого, поговаривали вполголоса, и вовсе по адресу, которого в ведомостях не значится. Капсула шла бесшумно, только посвистывал за стенкой воздух да сам Барчук, привстав на цыпочки перед зеркалом, пальцами пытался воскресить кудри, помятые подушкой.
— Так что у нас вошло, любезный? — спросил он, не отрываясь от зеркала, и голос его вдруг сделался мягким, почти ласковым.
От этой ласковости у Лютого окончательно свело живот. Ласковый Барчук был куда страшнее Барчука сердитого — это знала вся колония, от младшего надзирателя до последнего доходяги в бараке.
— Договаривай, не тяни. Я неожиданностей, ты знаешь, не люблю.
Капсула пискнула и встала.
— Тридцать голов, — выдавил Лютый. — Численность по ведомости. Я лично пересчитал, поштучно. Майор — тот же, что и возит, и рожа у него, как всегда, такая, будто ему весь свет задолжал. Завели, стали снимать одеяла. И тут — голос прапорщика переломился, сполз на сип, — и тут оказалось, что это совсем не «мясо».
«Мясо» — так на Харпе-7 называли новоприбывший контингент. Без особой злобы даже, а по-хозяйски, как кладовщик зовёт тарой всё, что катает со склада на склад. Мясо привозят. Мясо считают. Мясо ставят на работы. Беда прапорщика Лютого была в том, что мясо ему в этот раз досталось говорящее, считающее не хуже него самого и крайне довольное собой.
Знаю. Потому что одним из кусков этого мяса был я.
Александр Васильков — на случай, если кто запамятовал. Рядовой. Штрафник. А на ту минуту вдобавок ещё и заключённый под чужим номером: под лёгким, противно потрескивающим одеялом на мне сидела оранжевая роба, ровно такая же, как на двадцати девяти моих свежеприобретённых соседях по цепи. Как имперский военнослужащий очутился в каторжном тряпье посреди самой глухой и опасной колонии Российской Империи, да ещё и ухмылялся при этом, будто кот у опустевшей птичьей клетки, для этого мне придётся отматывать сначала минут на пятнадцать назад. Рассказчик из меня выйдет пристрастный, врать не буду: я всё это затеял, мне и хвастаться.
Так вот, ещё на поле, пока мы не столько шли, сколько вприпрыжку скакали к чёрной туше здания — на здешнем морозе неторопливо ходят ровно один раз в жизни, и он же последний, я успел оглянуться назад. И увидел, как наша «столыпинка» отрывается ото льда, кренится на маневровых и уходит вверх, в ту смоляную муть, что сходит на Харпе за небо. Уходит целой и невредимой. И, что важнее, с целым, живым и почти не пострадавшим майором Пархоменко на борту — ровно как я ему и пообещал двое суток и три перехода тому назад. То, что борт пока не ляжет на курс к столичной планете, а отойдёт в сторонку и затаится в режиме радио и электронного молчания, поджидая моего сигнала, чтобы за нами вернуться, и то, зачем мне там понадобились Ипполит, Асклепия и подбитая Анжела, расскажу позже. Всякому фокусу свой выход.
Итак, я улыбнулся кутаясь в одеяло. Хорошо, что одеяло было у меня, впрочем, как и все у нас, было накинуто и на голову: улыбка, чую, вышла самая что ни на есть глупая — так ухмыляется человек, у которого хитрая затея вдруг сложилась без единой осечки и который пока не подозревает, что именно этим судьба обыкновенно и оскорбляется.
Наконец, мы добежали и нас загнали в гулкий, тёплый, насквозь пропахший чем-то казённым и застоявшимся, большой зал. Тридцать человек на одной длинной цепи, заиндевелые, злые, тянущиеся к теплу, как мошкара к лампе. Мы поскидывали с себя уже не нужные и ни фигура не обогревающие одеяла. Я повёл занемевшими плечами, огляделся — и поймал взгляды своих товарищей.
Все они стояли рядом, в таком же оранжевом, такие же бодренькие от мороза, такие же будто бы смирные. Папа разглядывал пол с постным видом старого сидельца, которому всё это не в новинку. Мэри изучала потолок — по-моему, всерьёз прикидывала, за какую балку сподручнее перекинуть веревку. Капеллан беззвучно шевелил губами: то ли молился, то ли пересчитывал охрану, у него это нередко одно и то же занятие. Кроха возвышался над цепью молчаливым утёсом, хотя я постоянно ему твердил, чтобы он пригибался, чтобы не сильно выделяться из толпы и тем самым не обращаться на себя лишнего внимания. Толик откровенно сиял, и я качнул ему головой — рано, пока придержи, на что Толик придержал ровно настолько, насколько Толик вообще способен хоть что-нибудь в себе придержать.
Кнутов же(да–да, наш полковник тоже был здесь) поймал мой взгляд и едва-едва опустил подбородок. Не похвала — на людях полковник похвалой не сорит. Просто: живы, на месте, работаем. Я кивнул в ответ. Вышло. Мы на месте.
Теперь о том, как мы оказались на этом самом месте.
Как вы помните, началось с того, что мы с полковником всё-таки уломали майора Пархоменко идти с нами на «дело». «Уломали» — слово ещё приличное, на людях говорить не стыдно. На деле мы его додавливали часа полтора, как могли: я — посулами, Кнутов — присутствием, а в перерывах Гена заваривал себе свой травяной кипяток и пил его так, будто это не пустырник, а лекарство от всей разом несправедливости мироздания. Вполне возможно, что сдался он не потому, что поверил, а потому, что остаться в одиночестве боялся сильнее, чем идти с нами. После чего весь наш цыганский обоз — это: я, ребята и наши неотступные роботы, включая бодрую духом и дырявую телом Анжелу, переселился с «Фемиды» на казённую майорскую «столыпинку».
На «Фемиду» же мы перенесли мёртвых. Семерых.
Тут прошу внимания и прошу запомнить число. Семь. Оно ещё аукнется. Помните, перед самой посадкой я приставал к майору и полковнику с вопросом на вид дурацким: сколько у нас в салоне за дверью находится покойников? Гена тогда позеленел, а Кнутов насупился, и оба честно признались, что не считали, — не до бухгалтерии было. А я считал. Я вообще автоматически пересчитываю всё, что вижу, особенно когда от итога зависит, доживёт ли кто из присутствующих до завтрака. В общем, кое-кто из уркаганов полёг в первой свалке с конвойными роботами. Кто-то — во второй, уже от наших рук, чего греха таить. Ну, и наконец, старик Слип, который под занавес выбрал дорогу покороче и поставил себе точку сам. В сумме — набиралось семеро.