Дмитрий Коровников – Адмирал Империи – 36 (страница 4)
Первый министр строго посмотрел на Трубецкого и великого князя Михаила. В его взгляде читался откровенный упрек, даже презрение. Все мы знали – эти двое оставили позиции едва ли не первыми, кинувшись спасать свои драгоценные шкуры. И теперь Граус с удовольствием тыкал носом знатных трусов в их позор.
– Мы ценим вашу храбрость, контр-адмирал Василькова и храбрость ваших экипажей. К сожалению, таких отважных командующих, как вы, немного в моем… нашем союзном флоте.
Птолемей снова с укоризной посмотрел на сидящих рядом князей, которые оставили свои позиции в самом начале сражения. Те молча снесли упрек в свою сторону, лишь наградив Птолемея, а также меня, ядовытыми взглядами. Я видел, как в их глазах разгорается бессильная ненависть. Как аристократическая спесь мешается с завистью и страхом. Эти двое ненавидели Грауса а заодно и меня сейчас едва ли не больше, чем врага. Ненавидели за то, что первый министр своими словами заставил их почувствовать себя ничтожествами, выскочками, недостойными своих громких имен и титулов.
Все понимали причину нарастающего конфликта, но никто пока не хотел его начинать. Птолемей был слишком силен, слишком вознесся над остальными.
– Так вот, в связи с тем, что у меня не осталось дивизии, – продолжал я, не обращая внимания на бросаемые в мою сторону взгляды остальных, – я хотел бы попросить у вас, господин командующий, разрешения набрать мне новый состав как раз из этих самых военнопленных «черноморцев».
Мои слова прозвучали, словно разорвавшаяся бомба. Адмиралы вокруг застыли, боясь поверить своим ушам. Козицын и Юзефович недоуменно переглянулись, пытаясь понять – не послышалось ли им. Дессе судорожно вздохнул, в его глазах промелькнула безумная надежда. И лишь Птолемей остался невозмутим. Он смерил меня долгим, изучающим взглядом, словно увидел впервые.
– Вы в своем уме, Александр Иванович? – тихо, почти ласково спросил он. – Хотите набрать экипажи из предателей и убийц? Из тех, кто еще вчера стрелял в вас, жег ваши корабли, убивал ваших друзей? Вы настолько наивны или безумны?
Первый министр говорил спокойно, но я кожей чувствовал исходящую от него угрозу. Он явно не ожидал от меня такого.
– Это очень смелая, но, по-моему, неразумная идея, адмирал…
В голосе Птолемея звучала снисходительная насмешка, как если бы он разговаривал с неразумным ребенком. Он смерил меня долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь понять – не помутился ли мой рассудок от пережитого. В его представлении, враг всегда оставался врагом, и даже плен не мог этого изменить. Те, кто один раз предал и поднял оружие против Империи, никогда уже не смогут искупить своей вины, заслужить прощение.
– Позволю с вами не согласиться, – ответил я на это. Мой голос звучал твердо и уверенно, хотя внутри все дрожало от напряжения. Я понимал, что иду по лезвию бритвы, рискуя не только своей карьерой, но, возможно, и жизнью. Но отступать было некуда. Слишком много жизней зависело сейчас от моих слов и действий.
– Как уже сказал Павел Петрович Дессе, пленные – это лишь обычные космоморяки, обманутые диктатором Самсоновым. Да и служили они, если говорить честно, не Самсонову, а императору Ивану Константиновичу, как и положено им по уставу.
Я обвел взглядом напряженные лица адмиралов вокруг. Многие из них согласно кивали, явно разделяя мою точку зрения. В конце концов, большинство присутствующих еще недавно сражались бок о бок с теми, кого сейчас Граус обрекал на смерть. И мысль о том, чтобы расстрелять безоружных товарищей, претила им не меньше, чем мне.
– По сути, «черноморцы» и примкнувшие к ним экипажи гарнизонных групп не нарушали никакой клятвы, а только исполняли приказания своего высшего начальства. Когда мы схватим диктатора и освободим столичную звездную систему, все эти люди готовы будут снова честно служить Российской Империи, – я говорил горячо и убежденно, стараясь достучаться не только до разума, но и до сердец своих слушателей.
– Никогда они больше не будут служить нашей Империи! – отрицательно покачал головой Птолемей Граус. Его лицо исказила гримаса отвращения и ненависти. – Позже, я наберу в ВКС по-настоящему верные присяге экипажи…
Первый министр говорил жестко, с нажимом, всем своим видом давая понять – его решение окончательно и обжалованию не подлежит. В его глазах пленные уже были мертвы, и ничто не могло этого изменить. Ни доводы разума, ни мольбы о милосердии. Граус не прощал предательства – ни своего, ни чужого. И не желал отступать от намеченного пути, каким бы чудовищным он ни был.
– И все же, я прошу позволения набрать из самых лояльных к нам пленных, себе новый состав дивизии, – еще раз попросил я, не став сейчас спорить с первым министром, а желая во чтобы то ни стало сохранить жизни своим бывшим товарищам.
Я понимал, что, возможно, переступаю последнюю черту, за которой терпение Птолемея лопнет окончательно. Что рискую навлечь на себя не только его гнев, но и подозрения в измене. Но выбора не было. Я просто не мог иначе – не после того, как своими глазами видел героизм и самоотверженность экипажей, обреченных теперь на бессмысленную казнь.
– Даю вам слово, господин главнокомандующий, что не допущу ни одной попытки мятежа в своем новом подразделении. А что касаемо верности Российской Империи, то эти набранные мной «моряки» смогут вам сполна ее доказать в первом же бою с адмиралом Самсоновым. Милостиво сохраните им жизни, и вы увидите, что более преданных воинов не существует.
Я говорил с надрывом, вкладывая в слова всю силу своей веры и убежденности. Я не был наивным мечтателем и прекрасно понимал, что многие из пленных могут затаить обиду, желание мести. Но твердо знал и другое – своим великодушием, готовностью дать им второй шанс, я привяжу этих людей к себе крепче, чем клятвой или страхом. В конце концов, они уже однажды пошли за Самсоновым, поверив его посулам. Так неужели не пойдут за тем, кто спас их от верной смерти?
Несколько долгих, мучительных секунд в рубке царила напряженная тишина. Все взгляды были прикованы к первому министру, застывшему с непроницаемым лицом. Казалось, Птолемей вел мучительную внутреннюю борьбу, колеблясь между привычной подозрительностью и какими-то новыми, неведомыми ему доселе чувствами.
– Ладно, – немного смягчившись и подумав, ответил Птолемей, ловя на себе настороженные взгляды остальных адмиралов, которых шокировали слова первого министра о желании казнить военнопленных.
В его глазах промелькнуло что-то похожее на растерянность, даже страх. Похоже, только сейчас до Грауса начало доходить, какую чудовищную ошибку он едва не совершил. Какой приговор подписал не только пленным, но и себе самому в глазах подчиненных. Ведь вполне возможно эти адмиралы, что сейчас хмуро на него смотрят, пристрелят его тут же на месте. Черт разберет этих военных!
– Если вам хочется возиться с этими ренегатами, дело ваше, Васильков. Набирайте экипажи, но помните, я буду зорко следить за этими новобранцами, и тут же покараю их за любое неповиновение…
Птолемей махнул рукой, всем своим видом показывая – разговор окончен. Но в его голосе уже не было прежней стальной уверенности, одержимого фанатизма. Скорее, желание поскорее замять неприятную тему, сделать вид, что ничего не произошло. Адмиралы вокруг зашевелились, зашептались, не скрывая облегчения и удивления. Никто не ожидал, что первый министр вот так просто способен пойти на попятную, да еще и признать правоту какого-то там контр-адмирала…
Таким нехитрым способом, убив так сказать двух зайцев, я получил возможность пополнить свою сильно поредевшую дивизию. Часть захваченных «трофейных» кораблей я также благополучно под шумок приписал к своему подразделению. Теперь 34-я «резервная» состояла из целых пятидесяти пяти крейсеров и линкоров, а «черноморцев» захваченных в плен и желающих служить в этой дивизии оказалось так много, что на моих кораблях им просто негде было развернуться.
Я не сдерживал улыбку. Еще вчера моя дивизия считалась одной из самых малочисленных и слабых во всем союзном флоте – сборище старых калош и желторотых юнцов. А сегодня она вдруг стала самым многочисленным и боеспособным соединением, оснащенным новейшими кораблями и ветеранскими экипажами. И это всего за один день, без единого выстрела! Не иначе как сам Бог вел мою руку, когда я отчаянно торговался с Птолемеем за жизни пленных.
Все эти пленные узнали, что хотел с ними сделать Птолемей Граус, и поэтому сейчас буквально боготворили своего нового командира, то есть меня, за спасение. Космоморяки экипажей черноморских дивизий, прекрасно до этого знавшие меня, поклялись служить контр-адмиралу Василькову до конца своих дней. Я немного утрирую, но по сути это выглядело именно так.
Глядя в сияющие благодарностью и обожанием глаза своих новых подчиненных, слушая их восторженные клятвы в верности, я едва сдерживал подступившие слезы. Сам не знаю почему, но в этот момент я вдруг с предельной ясностью ощутил – вот оно, мое предназначение. Не просто командовать и сражаться, но и защищать, спасать, вести за собой. Быть не просто адмиралом – отцом и покровителем для тех, кто мне доверился…