Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 42)
– Пойдёшь со мной на рыбалку?
– Давай. Только мы завтра уезжаем, ты ж помнишь.
– Ерунда. Пошли вечером.
– С берега?
– Зачем? Лодка есть.
– Тогда я на вёслах, – Вася покосился на Толины «клешни».
– А смогёшь? – Толя захохотал во всё горло. – Ладно, морская душа, пошли в дом, а то наши девушки сейчас там кое-кого съедят.
Жужжание женских голосов действительно стало громче.
В воздухе разливался тот особый, радостный и чуть горьковатый запах сентября – уже наполненный пронзительным янтарём пожелтевшей листвы берёз, но ещё без безвольной слякоти раскисшей травы. Зато августовские дожди вымыли небо до стратосферной головокружительности – только отцепиться лапками от грешной земли – и упасть – туда, в бесконечность. И ветры угомонились. В потайных уголках сада упрямые пауки ещё вывязывали логарифмические сети, но утренняя роса уже утяжеляла их кружево и не высыхала даже в полдень…
Бабье лето – чертовски классная штука, ребята, где бы и когда вас ни захватило это время. Особенно когда привыкшая к вам и привычная вам жена внезапно признаётся в любви в расцвете своего бабьего возраста. Дети выросли. Было отчего закурить. И улыбнуться чуть растерянно и чуть горделиво.
Ещё в субботу на ровную, гладкую поверхность неспешной жизни Зареченска первой грозовой каплей на зеркало озера упала незаметная весточка. И разошлась тоненькими кругами, прозрачным шариком покатилась. Тут же упала вторая капля. Не успели зареченцы закрутить головами, соображая, быть грозе или пронесёт, как отовсюду послышались рассказы, по отдельности ничем не примечательные, но в сумме своей совсем громовые.
Сначала Лида Тимофеева, важная и серьёзная заведующая универмагом, совершенно по-девичьи обозналась на станционной платформе – из соседнего вагона подошедшей утренней электрички вышел Винс. Мелькнул перед ней, не заметив, не узнав, и быстро прошёл дальше. Лида растерянно посмотрела вслед потоку людей, пытаясь отогнать наваждение, но Витенька больше не показался. Лида даже за сердце взялась. Сердце у неё больное было ещё с послевоенных лет. Но подлечивалась она в Зареченском санатории регулярно. Она пошарила в сумке, пытаясь найти среди таблеток новенький очечник, но потом вспомнила, что оставила очки дома. Не любила она очки носить. Стеснялась.
Проводив мужа в Ленинград, Лида зашла в хлебный, где её неожиданно окликнула кассирша Зойка Штерн.
– Лид! Лида! Здравствуй! – вечно выпученные глаза Зойки готовы были выпрыгнуть из орбит, будто ей обжигал язык сок торопливо проглоченной пельменины. – Лид, что скажу!
Лида памятливо недолюбливала сплетницу Зойку, поэтому лишь вежливо приподняла аккуратно выщипанные брови.
– Лидка! Умрёшь! Знаешь, кто сейчас хлеб покупал у меня? Ни за что не догадаешься! – Зойка никогда не умела держать эффектную паузу, поэтому выпалила оглушительным шёпотом. – Фимка Зильберштейн! Шикарный, жуть!
Лида чуть вздрогнула. «Фимка…» Фиму она не видела невесть сколько лет, с тех самых пор, когда уехал он учиться своей музыке в Ленинград.
– Ты не обозналась? – на всякий случай переспросила она Зойку.
Но та лишь замахала руками, хотела ещё что-то сказать, но очередь сдержанно заскандалила и Лида заторопилась дальше, лишь кивнув на прощанье «сороке».
В приятной и чуть печальной задумчивости Лидия Владимировна свернула на Красноармейскую и осмотрелась на перекрёстке. «Ой, к Соньке надо же зайти», – она вспомнила, что надо было бы зайти в парикмахерскую к Соньке Ласточкиной, договориться о времени на следующей неделе. Волосы отросли, надо было что-нибудь придумать, может, и постричься, что ли. Из открытой форточки мужского зала доносилось стрекотанье машинок и клацанье ножниц, запах «Шипра» выплёскивался на улицу густой волной. Она вошла внутрь, чуть потопталась, подслеповато привыкая к слабому свету, никого не нашла в женском зале, заглянула в мужской и увидела в ближайшем кресле Гришку Жадова, молоденького учителя музыкальной школы, общепризнанного «жениха номер один» славного города Зареченска.
Пока её брови неукротимо ползли вверх, а челюсть плавно отваливалась, Гришка вежливо поздоровался:
– Хай, Ли!
Это был не «хай».
Это была бомба.
…Зареченск не мог нарадоваться талантам Григория Фёдоровича Жадова с тех самых пор, когда кипевший энергией молодой барабанщик вернулся в город и сразу стал преподавать в новенькой музыкалке, которая разместилась в Старой кирхе.
К 1964 году партийные мужи города наконец-то решили, что музыкальную школу, ютившуюся после войны среди финских домиков на Заводской, пора перевести в самый центр. И на апрельском заседании райкома решили загрузить задачей переезда молодёжь. Причём милицейский начальник полковник Садыков подсказал, что лучше кандидатов, чем бывшие «буйные», не найти.
Седовласый Иван Капитонович Старостин даже расстроился. Он помолчал. Грузно поёрзал в кресле, крякнул, подвигал ящиками стола в поисках валидола. Старался сдержать раздражение.
– Ты не спятил, полковник? Помнишь, что было? Партбилет положишь.
– Иван Капитонович, или музыкальная школа, или притон в центре города. Пока музей не сделаем. Вы же знаете, туда все рвутся, – Садыков помолчал. – Положу партбилет. Можете не сомневаться.
Иван Капитонович задумался. Он великолепно представлял себе недостатки данной затеи, однако не менее разумно оценивал риски вечерних бесед с Мариной Андреевной, драгоценной женой своей, которая периодически напоминала своему Ванечке, что любимая дочка Женечка, позднее, залюбленное сокровище второго брака, слишком долго добирается до музыкальной школы «в этот ужасный рабочий посёлок».
Стоит ещё добавить, что почти у каждого из присутствовавших на собрании были в родне выпускники или ученики музыкальной школы. Вообще, Зареченск всё ещё болел музыкой. То ли природа тому способствовала, то ли играла ещё в жителях молодая кровь выживших на войне. Не знаю. Но самодеятельные хоры создавались даже рабочими коллективами бани, гастронома, что на Комсомольской улице, и почты. А квартет железнодорожной станции ездил аж на областной конкурс в Ленинград!
Оттягивать дальше переезд школы было невозможно.
Так и случилось.
В дело впрягся весь город.
Собрали коллектив преподавателей музыкалки, обрадовали, нагрузили комсомольцев ответственностью и поручили «соответствовать моменту», химзавод помог стройматериалами и рабочими руками, автоколонна выделила грузовики, стройконтора прислала лучших каменщиков и плотников, даже местный райотдел милиции помог «пятнадцатисуточниками». Впрочем, те – тунеядцы и алкоголики – особенно и не брыкались. То ли школьники под присмотром тунеядцев и алкоголиков, то ли тунеядцы и алкоголики под присмотром школьников вычистили парк, посадили новую аллею, пионеры прошли маршем, а выпускники заложили капсулу с посланием коммунистическим потомкам.
К сентябрю 1964 года необъятная финская кирха была вылизана, в ней были устроены классы и большой концертный зал, в котором можно было проводить новогодние вечера, заседания, конференции и, что было совершенно великолепно, учить балету талантливых девочек грациозной Ангелины Леопольдовны Зиновьевой-Штраух, а всех остальных, вроде подопечных Марка Антоновича Вертышкина, – народным танцам.
Григорий Фёдорович Жадов, как самый молодой, был «нагружен» кружком ложкарей. «Барабанил? Ложки проще барабанов? Ну вот!» Логика была железобетонной. Гришка поначалу кручинился, матерился и даже напивался. Чуть не повырывал отращённые по последней таллинской моде кудри до плеч. Но потом, на новогоднем концерте-66, совершенно неожиданно для всех его ложкари устроили такой аттракцион, переходя с камаринской на нечто невообразимое («Ага! Сейчас! Буду я им объяснять синкопы “Индейского Буги”!»), а потом на «Барыню», оттуда – к «Ихтиандру» и «Цыганочке», что собравшаяся публика топала ногами и даже непривычно кричала «бис!».
Однако Гришка, как и было положено самому младшему «жидёнышу», совсем потерял совесть и приволок в музыкальную школу две гитары и кое-какие (да-да, те самые, ещё Фимкины, со слуха сделанные) ноты. Сакс и ударная установка были на месте. Притворно возмущаясь невозможным расписанием кружка, он устроил так, что ложкари собирались позже всех. Так оно и получилось, что к ложкарям зачастил Володька Трефилов, лучший саксофонист, примерный мальчик из 10-го «А» и два девятиклассника из школы № 2 – Андрюшка Зотов и Колька Иванов. За возможность поиграть на электрогитарах они были готовы душу продать.
Поздними вечерами, когда самые упорные ложкари отправлялись рассекать по местному проспекту, к музыкальной школе подтягивались странные тени. И за закрытыми дверями лабали всё, что хотели – «Бабу Лину», «Твистачу», «Айношэру», «Кэнбаймилав» и даже пытались что-то из чудовищного старья – вроде Бункер Хилла или Литтл Ричарда. Потом, куда же без них, появились совершенно самостоятельные и взрослые девушки из 9-х и 10-х классов. Конечно, все, кому было положено, прекрасно были осведомлены об этом безобразии, но не был решен один деликатный вопрос: что делать с Женечкой Старостиной, которая, кстати, тоже ходила на эти вечера.
«Лучше пусть они секретно танцуют, чем по шалманам ходят, – заключил полковник Садыков. – Там видно будет, перебесятся, как всегда».