Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 44)

Люблю. Люблю с первого взгляда – как увидел тебя с ним. Вы о чём-то говорили, ты смеялась, а у меня горло перехватило, и ничего с собой сделать не мог. Ни-че-го. Всё это время только и думал, как тебя увидеть, как с тобой начать разговор. Потому что держал всё это в груди, думал, что и как, ведь научился, умею я много, я ведь тоже могу быть хорошим мужем. Я море брошу, брошу якорь, ты думаешь, я не смогу на стройке или где на заводе? Смогу. Мы сможем, понимаешь. Да-да, я забыл. Извини. Да, нету никакого “мы”. Только “ты” и “я”. Это случайно вырвалось. Оно внутри сидит – это “мы” – оно есть внутри меня, но его нет нигде. Оно не может жить. Потому что всё случилось не так. Господи, ну почему? Почему так происходит, что самый родной человек – вот – только руку протянуть, к плечу прикоснуться, губы поцеловать – ты – а руку протянуть невозможно, поцеловать невозможно, остаётся только чувствовать, что ты рядом. Прости меня, устал я. Это ведь только я – со своей ненужной любовью. Чёрт меня побери… Я ведь так тебя люблю…»

А ведь Винс-Яктык-Виктор Трошин так и не сказал эти слова Зосе Добровской. Не успел. Пожалел. Побоялся. Так и не нашёл времени. Не стал. Задавил в себе. Старпом Винс шёл рядом с братом своим любимым и его рыжеволосой женой, размахивал руками, что-то рассказывал Зосе, показывал, где во-о-он за тем забором подстрелил он лучшую курицу старой соседки. А вон там, за кустами, у них было постоянное место для костра. А вон там, за серой замшелой скалой, был их тайник. «Да, Алёшка, даже ты не знал». А вон туда, если бы можно было вырасти, как эта сосна, да глянуть через крыши домов, – там вдавилась в мягкий остров старая крепость – там и луки были, и стрелы, и шпаги, там Алёшка в корыте плавал по весенним водоворотам. Всё было.

Шёл Яктык, веселил ребят, вёл их по Зареченску, а сзади него, как на верёвке из нервов, прямо по битой гранитной крошке волочилась его душа. А он улыбался и хохмил.

Потому что пообещал себе, что сделает всё, как надо.

Так надо было.

Лида Тимофеева сама не помнила, как ноги донесли её до Старой кирхи. Свернув с Чапаева, она пошла ещё спокойнее, даже как-то величаво, словно начинала свой самый первый бал. Подобралась (да умри ты, дурное сердце, вздумало колоться!) и шла – уверенно и вроде как бы по своим делам. Только вот глаза её горели, бежевый плащ расстегнула, зажарилась непонятно почему, платье синее, самое лучшее, сидело, как вторая кожа, английский шёлк – никакая не синтетика! – шуршал по коленям, чуть холодил и заводил слаще любого коньяка. Под туфельками поскрипывала дорожка, и ноги совсем не болели. Лида чувствовала себя бесплотно-необыкновенно. Словно не было этой наросшей тяжести на боках, лишних лет, дурной памяти – всё оставила позади Лида. Поманит он пальцем – пойдёт она, бросит всё, убежит. Нет-нет, знала она, что не убежит – но сердце летело. В первый раз шла Лида на свидание к Яктыку, к Витеньке своему, сама шла, не скрываясь, не таясь, да и никто не знал, что это было самое лучшее свидание в её жизни.

Даже Винс ещё ничего не знал.

Сизо-фиолетово-красная гранитная громада кирхи уже нависала над ней, а она смотрела на идущих впереди. В двадцати шагах от неё, она даже смех слышала, шёл Алёшка Филиппов, обнимал за плечо какую-то невысокую, худенькую девушку с рыжими волосами и куда-то показывал – вверх, на кирху. А рядом, чуть склонив голову набок, засунув руки в карманы плаща, шёл Витя. Лида поймала себя на мысли, что шагает с Винсом одинаково, в ногу. Эта простая мысль, обычное осознание случайности, совпадения, так толкнули её, что она остановилась, задохнувшись.

Филипповы подошли к дверям кирхи, на которых было закреплено какое-то большое объявление, нарисованное яркой гуашью. Лида стояла и смотрела, как Винс постучал в дверь, ещё, ещё – она бы узнала этот стук из тысячи перестуков – это был его любимый пароль, сколько раз – где-то там, в далёкой, забытой молодости – она кусала губы в кровь, услышав этот стук, который был придуман только для неё! В широком зевке распахнулась большая створка и проглотила вошедших.

Лида боднула головой, успокаивая и подбадривая себя, потом подняла подбородок и стремительно подошла к кирхе, простучала каблучками по заново переложенной гранитной лестнице, подняла руку и зацепилась взглядом за плакат.

«Вечер интернациональной дружбы. Молодежный коллектив из Ленинграда. В программе – песни рабочей молодежи и профсоюзного движения рабочих Ливерпуля и Чикаго».

Такую наглость мог учудить только Яктык.

Лидия Владимировна выдохнула, как перед прыжком в ледяную воду, и чётко простучала в дверь – «та-ттата-та-ттата-та-та». Дверь открылась тут же.

– Здравствуйте, – на неё смотрел какой-то весёлый грузный мужик, старательно пытавшийся изобразить серьёзность при виде незнакомки. – Музыкальная школа сегодня закрыта, – он справился с пляшущими щеками и добавил уже совсем угрюмо: – Закрыто, мамаша. Расписание на стенде.

Лида с ледяным спокойствием сняла очки, аккуратно положила их в сумочку и двумя руками вцепилась в лацканы пиджака Яшки Соймина.

– Послушай меня, Джекки, – ласковый шёпот Лиды впился в уши несчастного. – Джекки, если ты, стервец, сию секунду не предложишь даме снять плащ, я тебе уши оборву.

Яшка выпучил глаза. Он что-то такое слышал про Тимофееву, ребята врали разное-невероятное про старые времена, но наглое «Джекки» опрокинуло его уверенность. Ещё открывался его рот, а Лидия Владимировна уже повернулась к нему спиной и стряхнула плащ одним царственным движением.

– Закрой рот, Джекки, муха залетит, – таинственно шепнула она. – Джекки, позови Джорджа-Два.

У Яшки заболела голова. Это было слишком.

– Я… Я сейчас. Подождите. Сейчас.

– Яша, – смилостивилась Лида, – Яшенька, пулей скачи к Жорке и скажи, чтобы он сию же секунду был здесь.

И стала поправлять прическу возле зеркала в ярко освещённом коридорчике. Привычным материнским взглядом она отыскала рисунки Катеньки, пришпиленные на стенде «Наши отличники». Улыбнулась. Гул человеческого муравейника заставил её сердце биться чаще. Но оно не болело ни капельки. Всё было здорово.

Из-за спин, плотно забивших вход в большой зал, показалась сначала рука, потом плечо, потом протиснулась половина Жорки, потом весь Жорка выбрался на свободу, улыбнулся до ушей и подбежал к ней. Чёрный костюм, белая рубашка и галстук… Мама моя родная! Настоящий «вырви глаз».

– Господи! Лида!.. Лида!

– Привет, Джордж, – она обняла Жорку Филиппова и поцеловала в щёку. – Ты когда приехал?

– Господи, Ли! Ты здесь! Ты снова с нами! – Джордж-Два даже подпрыгивал на месте. – Ли! Да, конечно, сейчас. Сейчас всё начинается!

– Что начинается? – Лида засмеялась, видя, как этот уже совсем взрослый мальчик скачет от радости.

– Ли! Так свадьба же! Алёшка женился вчера! Ну, пойдём, пойдём скорее! – они подошли к плотно сдавленным спинам опоздавших. – Так! Лейдиз-н-джентльмен! Мадамы и мусью! Товарищи и товарищи, агенты и агентухи! Пропустите почётную гостью!.. Яша, – добавил Жорка на ходу. – Яша, закрой рот, мозг просквозишь.

Что Яша и сделал. Послушный мальчик.

Тесно сгрудившиеся в проходе и в самом зале первые модники и модницы Зареченска чувствовали себя явно не в своей тарелке. По великому секрету, по страшной просьбе, до слёз и истерик доходя и доводя, они прознали о каком-то необычном собрании, на которое всё утро сверхсекретно собирались их старшие братья и сёстры, тётушки и дядюшки.

А теперь, стоя за спинами своих старших родственничков, они только шептались. Могли бы – уши прижали. Потому что в зале хозяйничали и вовсю распоряжались странные дядьки лет тридцати, неумолимо раздвигавшие шестнадцатилетнюю человеческую икру и выводившие вперёд своих чуть располневших, но от этого ещё более любимых королев. Не успели старшеклассницы прийти в себя, увидев величественный проход заведующей универмагом, как на сцену вышли музыканты («Это кто такой? Ну, вон тот, с саксом? – Ну, ты совсем дура? Это же Зильберштейн! Она про Зильберштейна не слыхала! Он же в Ленинграде! Это же его оркестр! Его же все знают!») и весёлый, высокий, очень загорелый дядька. («Слышь! Ты знаешь, кто это?! Мне брат говорил! Это же Винс! – Кто?! – Да ты совсем турок небесный! Это сам Винс! Ну, ты что?! Винс! Ну же, это тот, который “жидёныши”! Самый главный. Точно он!»).

Дядька взял микрофон и начал, чуть притормаживая, как молчальник.

– Друзья! Ребята! Как я рад вас всех видеть! Сегодня. Сегодня мы наконец-то сделали то, о чём мечтали пятнадцать лет назад, о чём говорили десять лет назад и что пообещали всего пять лет назад, – сегодня перед вами выступает оркестр Фила Сил-вера. (Фимка заулыбался – но не так, как раньше, растерянно и по-детски лошадино, а склонив голову, любуясь отражениями света на своём саксе, ожидая момента.) Прошу любить и жаловать музыкантов. За барабанами специальный гость – наш Джордж! (многие в зале охнули, узнав в хитро прищурившемся брюнете Гришку Жадова). Сегодня Фил Силвер составил особую программу – такую, которую мы бы составили, будь мы все вместе… Сегодня и день особый. А что за день – вы сейчас всё поймёте, – Яктык остановился, обвёл глазами всех, кого забыл, кого помнил, кого не знал, о ком мечтал – он на секунду запнулся о глаза Зоси, утонувшей в объятиях Алёшки, увидел за её спиной доверчивое, открытое, абсолютно счастливое лицо брата своего, сдержался, чтобы не зажмуриться, так его ударило в сердце счастье, которое он творил своими руками, счастье, которое он отдавал, дарил, отрывал от своего сердца, и широко взмахнул рукой. – Фил, твой час!