Дмитрий Конаныхин – Студенты и совсем взрослые люди (страница 40)
…Да как же так, Георгий? Сколько его не было? А искать когда начали? Соседка, да. Подождите, так это же – вот там? За углом? Господи, в десять утра. Драка? Почему драка? Он всегда за девушек заступался. Всегда. Не боялся. А. Георгий, а следователь что говорит? Ну да. В смысле – «и не скажет»? Не понял. Как – «все знают»?! Кто знает?! Не понял. Разве можно вот так – за пачку сигарет? Спрятали? Ну и что, что племянник прокурора! Если племянник, так убивать можно?! Да как же так, если люди видели? Так пойти, сказать, что же, совести у них нет совсем?! Что значит – «не скажут»?! Это же соседи, они же. И что? Почему? И к ним приходили. Кто приходил? И что же теперь будет? Как – «уезжать хотите»? Такой дом, такой сад, вы что? Чёрт. Боже, что я говорю? Что я говорю, Господи?! Им и без меня невыносимо. Да как же, как же, Кирилл?! Давыдыч!
…Удивительно. Этот забор он выложил с покойным отцом. Хорошо сделали. Ровно, по отвесу. Видно, батя у него хороший каменщик был. А вот по шву. «К-58». Это же сколько ему было? Тринадцать. Нацарапал сам. На века. Новые люди придут в дом, а на заборе останется «К-58» – нацарапанная тринадцатилетним мальчишкой дата. Как же так? Люди рождаются и умирают, только вот как же – не по сроку же. Зося? Нет, не плачу. Просто смотрю. Видишь, Кирилла рука? Сейчас, посвечу. Глаза б не видели, да. Скоро стемнеет уже совсем. На сигарету. Спасибо, что ты со мной полетела. Смотри, какие здесь звёзды. Почти как у тебя в Киеве. Да, у нас. У нас, конечно. Извини. Да, бесконечный день. И завтра будет бесконечный день. И не спрятаться. Хорошо, что мы вместе. Ты завтра Томку страхуй. Как она? Ясно. Ну что, пошли? Как же звёздно здесь…
Это только кажется, что у смерти одно лицо. У смерти тысяча лиц. Неисчислимо. Тысяча запахов у смерти. Тысячи. Каждую секунду. Всё время меняется. Другое облако за окном – другое лицо у покойника. Другая память бьёт под дых. Всегда не вовремя. Ты же живой, ты смотришь на мёртвого – с потаённым любопытством и ужасом – он же уже Там. Что там, как там? Он выключился, как лампочка, или что-то видит? Тебя видит?
Страшно.
Страшно сиротам. Сиротка получил по хребту палкой судьбы, сиротка в глаза родственникам заглядывает. Плохо, если родня лишь по названию. Горче желчи нелюбовь озлобленных людей, срывающихся на сироте. Хорошо, если родня своя, родная родня, родня по душе. Если слезами обмывает испуганное дитя, к себе принимает в душу. Тогда за гробом идти попроще – тётя за руку держит, смотрит, чтобы не упал. Уже легче. Бабушки подходят, по голове гладят. Руки сморщенные, трясутся, плачут, губы дрожат. Губы уже такие слабые, вялые, в лобик целуют. Любят. Жить можно. Вон, в гробу лежит человек. Он похож на отца. Ты смотришь на него, пытаешься узнать, но еле узнаёшь. Лицо мертвеца меняется от знания того, что живым не дано постичь. Отрешённое, расплюснутое лицо с растянутыми губами, обвисшими щеками и лбом. Сердцем узнаёшь, а глазами нет, душой – нет. Душа не чувствует души в гробу. Не там уже душа. Смотри, может, она рядом? Может, отец твой – рядом стоит? Как всегда, в тебя всматривается, какой ты? Озираешься? То-то.
Страшно родителям. Хуже нет готовить гробик – такой маленький, такой прелестный, цветочками украшенный, самым беленьким полотенчиком выложенный. Ведь у деток самый красивый гроб – неважно, сколько детям лет. Родители для детей гробы наряжают, как из души куски вырывают – сколько можно лучшего. Лежит твоё дитя, да сам бы лёг вместо него. Лишь бы поднять. И пяточки. Пяточки в лицо бьют. Как смеялась. Как плакала. Как рисовала. И косичка в краску попала. А вот лежит. Маленькая. Такая уставшая. А ты живой. Куклой стоишь, губы съедаешь, тупеешь, седеешь, а дочка всё такая же – красивая. Лучше всех, лучше для тебя не будет. Ты жуёшь пепел сгорающих секунд, хочешь спрятаться, скрыться, заорать: «Нет! Не сейчас! Нет этого дня, это сон страшный. Господи, твоя сила и воля! За что?! За что, почему – так, а не иначе?! Не верю и поверить не могу! Больно же как!» Скрипит твоя жизнь на губах, песком сохнет кровь в жилах, как жить – неясно, смутно и пусто. Ты идёшь по улице, несёшь в душе засохший венок своих надежд, а вокруг спешат люди, играет транзистор, бегут облака, из тебя, живого, из пор твоей кожи течёт живой пот, жарко тебе. Ты губы кусаешь – болят твои губы. И сердце, корчащееся сердце толкает рассол, воздух жжёт внутри, будто огонь вдыхаешь, а выдыхаешь только слёзы – и некуда деться, можно только ждать, терпеть и стареть.
Страшно молодым. Когда видят сверстника, распростёртого, недвижного, наполненного нездешним, бесконечным, лютым холодом – как ни гладь лоб, не встанет Кирилл, не улыбнётся, не скажет: «Старик, да хватит киснуть!» Не возьмёт за плечи, не заглянет в глаза: «Томка, ты лучше всех!» Сколько ни гладь щёки, теплее не станут. И ямочки не выпрыгнут на щёки, и зубы не прикусят такие красивые, такие целованные губы – теперь его губы обожжены холодом – сизые, выцветшие, уставшие. Что, Томка, и в этот раз соперница тебя сильнее оказалась? Смотри, как поцеловала твоего жениха – своего жениха! Разве ты не видишь след этого поцелуя? Смотри – губа прикушена, пенка в уголке рта, бровь поднялась чуть – только ты видишь эту бровь, Томка. Ты всегда хотела его так поцеловать – укусить, чтобы запомнил тебя, любовь твою, что сердце твоё рвёт на части. Опоздала ты, Томка. Всегда отдавалась, всегда себя дарила, ведь ничего не требовала. И всегда опаздывала, принимала, возвращала, верила, слушала, терпела, сгибалась, не прощала, проклинала, ждала, Господи, как же ждала! И как расстались? На бегу, второпях, бутерброд на ходу: «Томка, не сейчас. Да, позвоню. Слушай, у меня к тебе дело есть – всем делам дело!» И убежал. А ты осталась с надеждой, надкусанной и засохшей, как чёрствая корка.
…Стучат комья, взлетает земля и падает небо в лицо, чьи-то руки хватают, сетью тебя заплетают, рвёшься ты взлететь, порхнуть туда, куда ушёл он, а тебя держат люди крепче самых крепких верёвок. «Люди, люди, пустите меня!» А слёз нет. И не может быть слёз внутри засохшего огрызка.
Ухватистые могильщики быстро нагребают холмик. Все ждут, оглядываются. Что же изменилось? Неужели вот так – был – и нет? Вот так – просто – и дальше жить? А он как же?
Нет ответа.
Оттуда никогда нет ответа.
Ответ – в глупом куске мяса, которое корчится, корчится, корчится в груди.
Глава 7
Доказательство верности
– А что же это мы, что же, не родные, что ли? – Зина Трошина сладко улыбнулась сидящим за свадебным столом. Чарка в её пухлой руке уютно дрогнула. – Вот и говорю, молодая у нас и красавица, и умница, да и ведь верная жена Алёше нашему, так ведь?
К десяти утра воскресенья в квартирке Филипповых, что на Речной улице славного города Зареченска, возобновилось свадебное веселье. Взбудораженная торжественностью ленинградских дворцов, помятая длительной дорогой в Зареченск и утомлённая обильнейшим застольем, плавно перешедшим в ужин, а из ужина – в ранний завтрак, родня Алёшки и Зоси уже давно перезнакомилась, наговорилась и сидела плечо в плечо, нисколечко не обращая внимания на тесноту, неудобства, лишние слова – родня роднёй. Тостовали уже больше по инерции, без азарта поднимая молодожёнов всё более дежурными славословиями. Десятки глаз уже налюбовались молодыми, которые от усталости просто проспали свою первую брачную ночь, но, естественно, терпели расшалившихся на второй день шутников.
– Да, сестрёнка, наша Зосечка – самая лучшая девочка, дочка нам, мы всегда это видели, ведь так, Саша, – Анатолий Филиппов, красноглазый после бессонной ночи, улыбнулся Александре, любимой жене своей. Грузно опершись на скрипнувший стул, он поднялся, собрался сказать что-то ещё, но Зина продолжила.
– Видишь, как замечательно. Вы всегда это видели и знали. И родственники все здесь собрались самые близкие, самые родные, – Зина показала глазами на Васю и Тасю, – и новые наши родственники. Очень рады вас видеть, – Зина чуть потянула паузу и спокойно, отчётливо и даже нежно продолжила: – Так пусть покажет наша девочка свою свадебную простынку, чтобы видели все, что честной девушкой она была.
В задохнувшейся тишине оглушительно зазвенела упавшая вилка. Медленно, словно в клей погружённый, Вася Добровский повернулся и посмотрел на свёкра. Тася очень осторожно закрыла глаза. Александра закусила губу и вцепилась в судорожно сжавшуюся клешню Толи, который разом побледнел и замотал головой, словно желая отогнать наваждение. Колька и Жорка окаменели, не зная, куда глаза девать, впрочем, как и все, кто был за столом. Только Яктык спокойно поставил чарку, положил салатику, подумал, ещё положил и всё время посматривал на помертвевшее лицо Зоси. Та, сама не зная как, села на стул. Алёшка стоял столб столбом, держа в дрожащей руке рюмку с газировкой (они так с Зоськой придумали, чтобы не… ну, первая ночь, да). Яктык перевёл взгляд на истерически закаменевшую маму свою, наслаждавшуюся сотворённой подлостью.
– Мамочка, – сказал Яктык, не обращая внимания на выпученные глаза Жорки, в первый раз в жизни услышавшего от Витьки такое ласковое обращение. – Мамочка, напилась крови и хватит.
– А что не так, Витенька? – в голосе Зинаиды звякнула готовность устроить самый мерзейший, грязный, скотский скандал – такой, которого жаждала душа её.