Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 40)
Ах! Какую юбочку сшила себе Зосечка! Как по ночам она переводила выкройку из маминого «Домоводства» да какими рысьими глазами высматривала-припоминала крой платья той прекрасной польки из «Встречи», как стучало её сердце в кинотеатре, куда пригласил (наконец-то пригласил!) Игорёк Кучинский. И со всей решительностью своего характера взяла (ну и что, что без спросу?!) мамино американское (уже старое! давно не ношеное!) пальто да и сшила себе узкую, как змеиная кожа, юбку, да ещё и разрез сделала такой хитрый. И ещё Валька Нестеренко в обмен на выкройку (а у Вальки Нестеренко мама портниха была) предложила, как лучше обузить юбку, чтобы ноги поставить коленка впереди коленки, – так получилось ух ты как здорово!
Ребята… Как же Зосечка твистовала!
– Раз! Два-два! Раз! Два-два! Раз! Два-два!
Да и сколько той крыши было у старенького, хоть и старательно выкрашенного комбайна? Гулкая жестянка то пузырём поднимала лёгкую Зоську, то с бумканием продавливалась, и Зоська босыми ножками, касаясь самыми пальцами, обозначала – ритм, ритм, ритм! И указательными пальцами – ритм-ритм-ритм! И фланелевая ковбойка на загорелом животе завязана узлом, как у той польки, – всё так! А внизу – внизу, чуть впереди толпы орущих, прыгавших, вертевшихся в узлы одноклассников и криво усмехавшихся, толстыми пятками вросших в пыль колхозного двора одноклассниц, – там, где-то в тысяче километров внизу, стоял онемевший Игорёк. И Зоська поднимала руки к раскалённому небу, опускалась в извиве вниз, развинчивалась пружиной – раз! два-два! раз! два-два! – да кто бы удержал её, кто бы смог что-то предпринять на верхотуре (это ведь ещё залезть надо!) – и ведь всей кожей, всем телом, от горящих пяточек до рыжей лохматой макушки – чувствовала она его карие глаза. «Игорь-Игорь-Игорёчек!» – пело её сердце – ритм! Ритм! Ритм! Раз! Два-два! Раз! Два-два! Come on little babe, ease your left leg – а Игорёк, онемевший от изумления Игорёк – разве ожидал он увидеть её такой? Такой – какой её знали Колька Зинченко и его старшие братья – Стас и Витя? «Смотри! Смотри, Игорёчек! Ну же! Смотри! Смотри, какая я! Вот она я какая! Вот я! Здесь, наверху, где ласточки, где только небо, где жара и пыль! Вот! Вот-вот! Вот! Вот-вот!»
…Разве знал кто, разве ожидал кто, что Стас, оканчивавший Ленинградский геологический, привезёт в Топоров секретную пачку «рёбер» и дорогущий верный «Айдас» (почти всё, что заработал в экспедиции, вбухал!), разве кто мог догадаться, что уедет мама Тася на семинар в Киев, и Васьки Добровского не будет двое суток – срочное дежурство в военкомате, и Колька Зинченко, постоянный партнер Зоськи Добровской на республиканских танцевальных конкурсах, вспомнит, что у Зоськи дома стояла «Даугава». Кто мог представить, что Зоська Добровская, гонявшая на учкоме двоечников так, что родители с благодарностью ей в пояс кланялись, что строгая Зоська будет с горящими глазами следить, как рыжебородый по геологической моде Стас как-то хитро подключает к радиоле удивительный магнитофон, колдует с бобинами, как два дня с утра до вечера она будет мучить Стаса требованиями повторить – да-да, повторить – все эти странные, такие простые для танцора-профессионала и такие неуловимые извивы нового танца?
Господи, да какое же это было странное, упоительное, обворожительное в своей простоте и негодяйское в своей чистоте и наивности зрелище: три брата – рыжебородый быстрый Стас, старавшийся, закусивший губу Колька и потерявший всю неуклюжесть, толстенький Витька – и рядом с ними – вместе с ними, с каждым и ни с кем! – Зоська. И твист! Твист-твист! Твист-твист! И «Даугава» – тихо-тихо, чтобы не услышала за стенкой бабка Ульяна – твист! Твист-твист! И ребята убегали на ночь, а потом, после уроков, снова собирались у Зоськи – и снова «рёбра» ложились на коричневый резиновый диск, радиола выкашливала первые всхлипы саксофона, начинала бумкать динамиками сумасшедший, простой, затягивавший ритм, иголка бежала, скользила и поднималась по чуть волнистой плёнке с чьими-то переломами, с чьими-то болячками, и процарапанная дорожка выдавала – раз! Два-два! Раз! Два-два! А рядом на табуретке мигал кошачьими глазами «Айдас» и крутил катушку плёнки цвета какао с молоком.
И надо было успеть, обязательно надо было успеть всё – и научиться новому «ленинградскому» стилю, и, словно клещами, вытащить из Стаса рассказы о его таёжной практике – да-да, он был там, где ходил Дерсу Узала! Сам Дерсу Узала! Ведь это была одна из любимейших книжек Зоськи – удивительная, со множеством картинок, и каждая картинка была переложена тонкой папиросной бумагой; эту книгу ей подарил дедушка Терентий ещё в первом классе. И сколько лет прошло – а картинки с прицеливавшимся старым охотником вставали у Зоськи перед глазами, когда слушала она рассказы Стаса о сказочно-разноцветной тайге, тайменях, рвущих самую крепкую жилку, о толстолобых ворчунах-медведях, обжиравшихся рыбой на галечных отмелях, о бесконечной сырости и хвое в каплях прозрачной воды, о том, как правильно сделать нодью, чтобы всю ночь грела, о вездесущем гнусе, о подвёрнутой ноге, валунах, камнях, песках, такой разной, такой драгоценной глине и удивительном женьшене, малине и грибных полянах, о бесконечных «дуреломах» и скуке томительных ожиданий в поездах и на расчищенных площадках – когда придёт основная экспедиция…
Минутка отдыха, кружка воды, брызнуть в лицо – «Что, съел, борода?!» – и она опять мучила Стаса – ну как же, как ввинчивать тело, как твистовать «на носок», как твистовать «на пятку», как ложиться назад чуть ли не в «мостик». И ошалевший от такого напора Стас только успевал прятать глаза, невольно охватывавшие всю Зоську, такую доверчивую девочку, не знавшую, не понимавшую никаких двусмысленностей, чистую, словно горный ручей, роса на белоснежной чашечке ландыша, клубнично-туманный рассвет над синей тайгой да под жмурящимися звёздами. И она – прирождённая плясунья – смотрела на него невозможными зелёно-каре-сине-жёлтыми глазами, менявшими цвет поминутно, как чехарда калейдоскопа, смеялась, радовалась, подпрыгивала, запрокидывала голову, хохотала во всё горло. И что было Стасу делать? Девчонка перед ним взвинчивала ритм, схватывала всё на лету – и её шейка, мгновенная круглость мелькавших грудок, ямочки коленок, талия в обхват ладоней, крутые бёдра – куда глаза девать прикажете бородатому и такому из себя взрослому студенту?
И кружила Зоська «стилем», только успевай, качалась попа, ножки ходили точно, размеренно и неуловимо-легко, будто швейной машинкой шила узорчатый зигзаг – то вперёд, то назад, то по кругу, то в дугу. А когда она назад мостик сделала и через сальто вывернулась – Стасу совсем головокружительно-плохо стало. Долго он ещё вспоминал мелькнувшую белизну трусиков сумасшедшей девчонки, которая винтила твист и на ходу додумывала-привязывала любимые акробатические связки…
– Громче! Давай, Колька! – кричала сверху Зоська, и счастливо-хитрый Колька добавлял громкости на братовом магнитофоне, подключенном к колхозной радиоточке, – и привычные к округло-торжественным славословиям динамики кашляли, давились, изумлялись, распирала их мощь и молодость, и голосили они так, что чертям было жарко.
«Игорь-Игорь-Игорёчек, всё для тебя…»
Свист за окном то нарастал, то затихал, но не прерывался ни на секунду. Тася отложила ножик, отправила очередную картофелину в кастрюлю, поднялась с маленькой табуреточки и выглянула в окно. Никого. Свист шёл отовсюду – из-за густых кустов смородины, из высокой картошки, из-за высокой малины. Ну не мог же Трезор свистеть? Он если и свистел из своей будки, то только обожравшись драниками со сметаной. Но нет – чёртов пёс не гавкал, значит, кто-то свой безобразничал. Сколько же их? Тася прислушалась. «Трое. Нет, четверо. Зараз я им дам!»
– Коля! А ну вылазь з-за картопли! Так, заканчивай высвистывать! Не пущу! Хай уроки учить! Витя, я вот маме усе геть чисто розскажу. А ну! Злазь с крыши! Зжаришься там, хитрый який знай-шовся – над самим вiкном фюить-фюить! Женя, ну ты-то! Ти що собi думаешь, чи я не бачу, як ти на гилляке сховався?!
И появились из ниоткуда смущённые хитрецы. Загорелый и такой уже взрослый Колька Зинченко встал из картошки и, пряча глаза, стряхивал пыль с узких брюк. По явору посыпалась кора – Женька Колесниченко никак не мог зацепиться сандалией за выступ на старом дереве, наконец решился, просто спрыгнул, упал назад, вскочил, лихорадочно зашарил сзади, стараясь понять, не порвал ли новые брюки. Витя топтался на крыше веранды – его тень переминалась и куда-то показывала рукой.
Тася прижмурила глаза. Она быстро прошла в Зоськину комнату. Чисто. Пусто. Из распахнутого окна горячий ветер надувал пузырём белую занавеску. «Удрала!» С подоконника спрыгнул Маркиз, мягко стукнул лапами, потёрся о ноги, потом, сыто и лениво выпрашивая пожрать, запустил когти в коленку.
– Цить ти, клята тварино! – шумнула Тася, но коту не было никакого интереса реагировать на её топанье, поэтому он расположился на полу, прямо в луче света вылизывая роскошный хвост и доводя до блеска своё достоинство.
На Зосином столе стопка тетрадей. Тася открыла дневник. Привычные «пятёрки», а по литературе… «тройка». «Ого! Опять Матвеевна чудит». Старенькая чистенькая форма. На стене фотография маленькой пухленькой девочки со здоровенным котом. Девочка хихикает фотографу. «Оська Добойця Цилина» – «Зоська Добровская Васильевна», и никак иначе. А что пишет Оська Цилина? Круглым почерком с пижонскими петельками в черновике выведен заголовок: «Обр. Нат. Рост. в ром. ЛНТ “ВиМ”» – а дальше ад перечёркиваний, так что еле разобрать можно. «Папин характер, – улыбнулась Тася. Потом оглянулась, словно кто-то мог увидеть, профессиональная учительская маска разгладилась на мгновение, совсем другая улыбка промелькнула по губам, словно лёгкая рябь солнечных лучей на воде. – И мамин. Мамин характер».