Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 22)

Оруженосец этакий.

Люди-люди, если бы вы слышали, как билось сердце Алёшки, когда он шёл по всей Речной улице к дому, неся на кукане тяжёлого леща, волочившегося хвостом по шуршащей мелкой щебёнке! Так входили в Рим победоносные императоры, так входили в Иерусалим магистры рыцарских орденов, так короли шли по улицам поверженных столиц. И, видя круглые глаза онемевших друзей, приятелей, знакомых и даже недругов, выскочивших из-за заборов на улицу, он шёл по улице с такой величавой серьёзностью, что без слов всем было понятно, что идёт по улице Настоящий Рыбак. Толя шёл сзади, вежливо и серьёзно здоровался с соседями, улыбаясь лишь глазами, и, что уж тут говорить, искренне и в полную силу наслаждался этими минутами первой победы своего младшенького.

Когда пришли они домой, когда уставший Алёшка двумя руками поднял и протянул маме Александре свою добычу, когда увидела она подмигивание и жестикуляцию мужа за спиной младшенького сыночка, то поняла она всё – и не стала охать, не стала ахать, сюсюкать, как сделала бы она ещё совсем недавно, нет, напротив, подсказало ей материнское сердце нужные слова:

– Ты мой настоящий добытчик. Проходи, неси на кухню. Ты – настоящий мужчина!

Так семилетний мужчина в первый раз накормил всю семью. Всем хватило – и маме, и папе, и братьям. И это был самый вкусный ужин в его жизни…

– Стоп. Алексей, стоп. Ты всё правильно сделал, – Витя перевёл дух, поняв, что одна его неосторожная улыбка – и обида Алёшки будет на всю жизнь. – Стоп машина, кэптн. Ты молодец. А раз так… То ты поедешь со мной.

– Витя?!

– Да, что шумишь? А ну, марш домой, возьми там тёплый свитер и штаны. Нечего на острове в трусах щеголять, комарам всё равно – сожрут с причмокиванием.

– Витя… Витя!!

– Беги, что вылупился? Я матери сказал, уже договорился. Беги.

Яктык смотрел, как бежал домой Алёшка, а сам улыбался. Это ж надо – зубами перечистить полведра лягушек!.. Он ведь в шутку сказал, дразнил малого. А вишь как вышло, мелкий всё так и понял – буквально.

Пока совершенно счастливый Алёшка бегал домой, тряс маму Александру, притопывал от нетерпения, пока та, ворча, доставала из-под свеса крыши сарая его удочку да пока узелок с едой собирала, Яктык успел забраться в лодку дяди и тщательно вычерпал воду со дна. Нет-нет, тщательно проконопаченная и просмолённая «филипповская» лодка и не думала течь, это была вода после вчерашнего дождя. Он залез под носовую банку, достал жестянку с солидолом и, не торопясь, аккуратно смазал уключины – нечего на большой воде шуметь зазря. Потом разложил вещи, припасы, притащил с берега два якоря – большие продолговатые камни, по-почтовому перевязанные верёвками.

Он всё делал размеренно, не торопясь – так всегда быстрее всего бывает. Потом встал возле перил плавучего помоста, медленно, словно впитывая каждую минуту, закурил и стал пускать дым прямо в лицо разгоравшейся вечерней заре.

Как дальше-то будет? Как жить? Куда жить? Нет, ну сами подумайте, строем ходить он не будет. Обязаловка ему надоела до чёртиков. Тюкать топором сначала в бригаде, потом, даже если выучится, строить что-то – это было не его. На лесопилку идти? Монотонность визга пил его раздражала. Да и потом – вторая, тайная, главная жизнь поглотила Яктыка, считай, без остатка…

Да, кстати, я ведь не рассказал вам, почему Витю Яктыком называли? Ну, это совсем просто – от детской шуточки, которыми он был набит, словно мешок с гречкой. Если «я» поменять на «ты» – получится вместо яблони тыблоня, вместо Ярослава ТЫрослав, японец становится тыпонцем, и так далее. Вот он за свою привычку коверкать слова и стал «я – ты» – ЯкТыком.

Яктык, он же Витька Трошин, которого часто считали Филипповым, да и справедливо считали, быстро освоился в Зареченске. И были у него друзья, настоящие, не разлей вода, и была у него первая любовь. Даже не одна. Первые любови всегда разные… И, как и положено настоящему мальчику, сердце его было разбито, причём, как это всегда бывает, разбито навсегда. Спрятав глубоко в душе обломки навечно разбитого сердца, Яктык переключился на более простые вопросы жизни, чем те, которые возникают при общении с этими такими странными девчонками.

Он с друзьями частенько наведывался на Заводскую улицу, где случались драки разной степени жестокости. Взрослые ничего не могли поделать с этим разделением учеников зареченской школы № 1 на «заводских» и «речных» – слишком у многих ребят не было отцов, матери выбивались из сил, а мальчишки – они всегда остаются мальчишками. Просто кто-то вырастает, а кто-то остаётся в детстве.

И так бывает…

Долгое время более многочисленные «заводские» держали в страхе «речных» – набеги возглавлял Серёжка Штыров, Серый, но Серёгу все, что было очевидно, называли просто Штырём. Подбритые затылки, невероятные чубы, кепочки на затылках, руки в карманах, своеобразная походка вроде «цыганочки с выходом» – «заводские» держали фасон. И конечно же, самый лихой чуб был у вожака. А как иначе? Жизнь такая штука… У Штыря и его младшего брата Шуры была довольно скверная жизнь – мать меняла «отчимов», отец пропал без вести – то ли на войне, то ли совсем не на войне, Штырь не знал. Соседки шептались, что и отца-то у него настоящего не было, так, обычный залётный урка. Короче, мать целый день была на заводе, потом ещё где-то подрабатывать пыталась да ещё судьбу как-то устроить, если хочется – обо всём соседок надо было бы поспрашивать, а ведь это дело напрасное – в чужом горе ковыряться.

Кому как, скажете вы, и, конечно, будете правы.

…В начале каждого сентября, где-то спустя неделю после начала занятий (надо же было присмотреться), Штырь и его клевреты отлавливали новеньких на переменах и «проверяли» за школой. Никому не удавалось пройти эту проверку без подбитого глаза или выбитого зуба. Пионерия и комсомол совершенно естественным образом были побоку и авторитета не имели. Нет, конечно же, были собрания, выступления, митинги, правильные слова, клятвы у ростового портрета Генералиссимуса, звонкие стихи, знамёна и вся правильная повседневность активных, хороших и послушных мальчиков и девочек, но вся школа знала, что настоящая жизнь была устроена несколько иначе, что были ещё такие важнейшие дела вроде кроя брюк, правильного зачёса чуба, аккордов, патефонов, пышных или узких юбок, танцев и кое-где кастетов – если не верите, спросите у старшего брата.

То ли судьба так чихнула, то ли нарочно случилось всё, но, перебравшись в Зареченск в октябре 47-го, Яктык пришёл в шестой «В», в котором очень даже прелестно проводил второй год переросток Штырь. Когда Витя вошёл в класс, даже самые недогадливые дотумкали, что что-то обязательно случится. Витька стоял перед классом, безучастно слушал формальное представление, которое цветисто делала Ираида Альбертовна Цих, учительница толком никому не нужного английского языка, их классная руководительница, добрейшая, между прочим, старушка. Девочки внимательно рассматривали «ленинградского». Что-то в нём определённо было. Не могло ведь не быть – в «ленинградском», да? То-то.

Штырь от природы был очень даже не дурак, просто любил под дурака косить – так легче было от назойливых училок отбиваться, чтобы не приставали, так вот, Штырь сразу просёк этот плавно-неуловимый девичий интерес к худощавому и какому-то всему словно из изломанных линий состоявшему новичку. Это было недопустимо. В тот же день он несколько раз подсылал своих помощничков к Вите – случайно тому на ногу наступить, толкнуть, учебники стряхнуть с парты или сбить на лестнице, но реакция новичка была ему непонятна – «ленинградец» всякий раз каким-то непостижимым образом не попадался в ловушки. То ногу убирал, словно кошка, то от плевка уклонялся, не попасть в него никак, то из-за угла выходил и тут же, словно танцуя, делал шаг назад, и разогнавшийся Генка Лысый пролетал мимо и сбивал завуча. И постоянно эта тихая улыбочка – что бы ни случалось, Витя находил глазами Штыря и смотрел прямо в глаза, мол, что, старичок, опять промашка, да?

«Ну всё!» – решил Серёга. И на следующий день «проверки» прекратились. А после уроков Витю на выходе встретили человек десять. «Заводские» были в полном составе.

Делать нечего, пошли за школу. Октябрь, небо, берёзы, ветер, всё такое, жалеть не будут. Круг. Обступили. Взгляды исподлобья. Кривые улыбочки:

«Ну чё? – Семнадцать. – А чё – семнадцать? – А чё – «чё»? – Умный, да? – Не дурак, а ты? – Я? – А тут ещё кто-то есть? – Ах, ты!! – Дай ему, Генка! – Все на одного? – Нет, сынок, мы по очереди, га-га-га! – Посмеялись, щенята? – Щенята?! Ну, тебе хана, сосунок. – Готов? – Да, ублюдок. – Геныч? – Угу… Н-н-на, сука! Ах ты ж гад! Держи его! – Генка, ты что?! – От ведь гад! Серый! Дай ему! Серый, ну ты что?! – Держи его, суку! Ах ты ж сука! – Ты у меня землю жрать!.. – М-м-мать! Твою мать, да поймайте же его! – Вас же до хера! – М-м-м… Серый, у него свинчатка! – Геныч, ты что, сука, телишься?! Мне что, за вас за всех говно поднимать? Бля! Что ноешь? К мамке сходи, гнида! А ну, стоять, стоять, я сам!..»

Это только в фильмах про войну и милицию наганы стреляют бесконечно, а избитые герои поднимаются, словно сбрызнутые живой водой. Через секунд десять на заднем дворе валялся клубок из мальчишек разной комплекции; трое, подвывая от жалости к себе, держались за рассечённые скулы и лбы, несчастный Генка Лысый сидел возле стенки и прикрывал разбитый рот, надеясь, что зубы на месте. Яктык уже был почти без сознания, только свинчатку под себя поджал – его топтали пятеро, хотя довольно неумело: одно дело – дать в глаз какому-нибудь тихоне или побить дурака из соседнего класса, но совсем другое дело – вот так, внезапно-безжалостно, по-взрослому добивать человека. Не научились они ещё. Но, как жизнь показывает, быстро такая наука приходит.