Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 24)
Сувалда тёрлась о сваи причала, побулькивала свои песни, которые пытались переорать вездесущие и здоровущие комары. Неожиданно тёплый вечер разлёгся на согретых скалах вальяжным пушистым котом, поднимая в зоряном небе серебристо-розовые хвосты переменчивой погоды. Какая-то планета, сонно потягиваясь, поднялась над лесом на противоположной стороне широкого плёса и медленно покатила свой возок сказок. Одна за одной просыпались бесконечно далёкие искорки чужих судеб, образуя хитросплетённые головоломки для звездочётов. А на севере прощально семафорил оранжевый глаз уставшего светила.
Алёшке давным-давно была пора прибежать. Только Витя подумал, что «мелкий завозился, копуша», как по деревянной лестнице, словно горох просыпали, вниз затарабанили лёгкие ножки братика.
Яктык повернулся, готовый встретить братца дежурной шуточкой, да так и замер с приклеенной улыбкой.
Даже в оранжевом свете последних солнечных лучей было видно, что Алёшка стоял бело-зелёный от страха.
Страх вообще противен. Поразителен страх внешне сильного мужчины, доносящего на друга. Омерзителен страх труса, цепляющегося за свою жизнь. Леденит душу ужас в застывших женских глазах, залитых слезами. Но страх перепуганного до потери сознания ребёнка оглушает и поднимает душу на дыбу сострадания. Но Яктыку было не до оттенков Алёшкиного страха.
– Лёшка? Что случилось?!
– Витюша… Витюша… – Алёшка замотал головой, кривя шею. – Там… Эти.
Яктык смотрел в бледное лицо братишки и тихонько зверел.
– Витя, они… Они сказали, что… Витя, я не всё понял, они матными словами говорили. Там этот был – они Штырём его называли, он сказал, что «передай брату, что он попался». Чтобы ты никуда не дёргался и пришёл сюда, на причал, завтра утром, иначе совсем-совсем плохо будет. И чтобы «всё привёз». Так и сказали. Витюша, что ты должен – «всё привезти»?
– Алёшка, ты только не плачь.
– Не. Не плачу. Они злые, Витюша.
– Знаю. Знаю, старик. А они не сказали?
– Ч-ч-то? – всхлипнул Алёшка.
– Не реви.
– Н-не б-буд-д-ду.
– Они сказали, во сколько будут меня ждать?
– Сказали. Сказали, что завтра, к восьми утра. Чтобы не вздумал смыться – так сказали. Сказали, что они везде будут – возле дома, возле дороги, возле моста. Что никуда не уйдёшь, что везде найдут. Не найдут тебя – тогда всех будут искать.
– Завтра? Утром? Точно – в восемь?!
Алёшка поднял мокрые глаза и посмотрел на неожиданно развеселившегося брата.
– Витюша? Витюша, ты что? Витюша, ты что-то можешь?!
– Так, старик. Вытирай глаза. Ты – умница. Залезай в лодку и пошли.
– Поплыли?
– Пошли. Это наш крейсер. Плавает говно в проруби, а корабли ходят.
И они сели на банки чёрной, узкой, на можжевеловых шпангоутах слаженной «сигарки», Яктык взял вёсла, лихо, одним движением «в противоход» развернул лёгкую лодку, вывел за последние сваи, налёг – раз, два, три! – и они быстро-быстро пошли по лёгкой речной ряби. На середине плёса Витя разогрелся, снял штормовку и передал назад брату. Алёшка в неё укутался так, что видны были только большущие глаза и белая шапка волос, смотрел на ровно гребущего двоюродного брата и не понимал, почему на губах старшего заиграла такая хитрая и весьма злая улыбка…
– Привет, Джордж.
– Привет, Винс. Как ты?
– Оукей. Нормально, старик?
– Ещё бы. Такую волну поймал – закачаешься. Э! Эй, Винс, ты зачем малого с собой взял? Ты что?!
– Так надо было. Надо, – Яктык поднял глаза на Жорку Садыкова, встречавшего его на скалистом берегу уже знакомого нам островка.
Да-да, это был тот самый «хуторской» остров, берега которого напрочь заросли густой черёмухой так, что скрывали стоявший в глубине накрепко заколоченный домик, где шесть лет назад Толя Филиппов пытался, да так не смог построить своё хозяйство.
– Так, Винс, ты не дури. Он же малой – скажет лишнего, нас за жопу возьмут. Ты что, не помнишь, что тебе отец передал сказать?
– Джордж… Всё я помню, Жора. Всё. У нас есть сутки, чтобы всё доделать и передать Нику.
– Да успеем мы! Что Ник скажет, когда малого увидит?!
– Убавьте громкость звуковых сигналов, сэр. Ник будет немножко занят на официальном приёме.
– Винс! Заканчивай! Я серьёзно, а ты мне голову морочишь. Какой официальный приём?! Сдурел, Витька?
– Так. Держи лодку, мы что, до утра будем с тобой обмениваться любезностями? В доме расскажу, что случилось. Давай сначала Алёшку перенесём – видишь, как разоспался.
Жорка подтянул лодку, проскрежетавшую обитым железом килем по гранитному языку, полого уходившему в речку. Яктык передал ему сумку, потом разулся, закатал брючины выше колен, спустился в холодную воду. Чуть илистая скала была довольно скользкой, поэтому он шагал осторожно, пошаркивая, чтобы ступать уже по шершавому камню. Вместе с Жоркой он подтянул «сигарку» ещё выше, потом «Джордж» держал её чёрный борт, а «Винс» взял братишку на руки и понёс к дому – прямо вместе со всей одеждой, в которую укутался мальчик.
Входная дверь была открыта, к высокому порогу была приставлена сколоченная из сосновых жердей лесенка. Балансируя, как циркач, Винс поднялся по чуть поскрипывавшим перекладинам, прошёл направо, в большую комнату, и положил Алёшку на старенький диван.
– Витя? М-м-м… Витя…
– Ч-ш-ш, старик, спи. Спи, всё хорошо.
Алёшка и не думал просыпаться.
…И снилось Алёшке, что плывёт он по небу, головой вниз. Смотрит кругом и видит Зареченск и свой дом, от которого разбегаются во все стороны улицы, а по улицам прыгают белые лягушки и сами собой скользят лодки, очень похожие на их «сигарку». И так ему летается привольно, кругами, чуть-чуть страшно, хотя… нет, не страшно и даже не головокружительно – просто летается. Бесконечное падение или бесконечный взлёт. Нельзя сказать точно, ведь нет ни верха, ни низа – как посмотреть. А потом он уже держит дугой выгнувшуюся удочку, которая гнётся, почти ломается, но сама начинает извиваться, но не как змея, а как живая, будто продолжение его рук, и тетива уходит в небо, по которому идут то ли волны, то ли облака. А почему тетива? Ведь на удочке леска, но нет, он знает точно, что эта тетива лука, который обещал сделать папа, просто это лук, которым можно наловить много-много рыбы. И рыба плывёт в небе, плывёт по воде, и лодки скользят вокруг старой крепости, разделяющей широкий, туманный поток, в котором дрожащей рябью отражается лицо того злого парня с такими красными прыщами и такой редкой щетиной на подбородке, что непонятно, на что смотреть – на зубы, между которыми торчит травинка, на эти красные пятна или на злые губы и смеющиеся, прищуренные от злобы глаза.
Рука протягивается и хватает Алёшку за плечо…
– А-а-а! Ма-м-м-ма-а-а! – Алёшка взвизгнул так, что Жорка и Витька кубарем вкатились в комнату.
– Алёшка! Алёшка, да проснись ты! Просыпайся! – Яктык похлопал мальчика по щекам. – Алёшка, ты что визжишь? Просыпайся, ну-ну, всё, всё. Хватит, просыпайся. От ты даёшь – такую сирену включил!
Алёшка повернулся и сел на кровати, протирая кулачками глаза, пошатываясь и озираясь, то широко раскрывая глаза, то зажмуривая. Наконец сон отпустил его, и он посмотрел на ребят напротив него. Закрыл глаза. Опять открыл. Потом опять закрыл глаза, открыл сначала правый, потом левый глаз. Всё то же самое.
Вроде Яктык. Вроде Жорка. Но другие. Оба в чёрных брюках. Чёрные рубашки. У Жорки блестящая верёвка на воротнике со странным узлом. Ого! А у Витьки – чёрная, и вместо узла… череп! Улыбающаяся мёртвая голова! И смотрят на него так странно.
Алёшка так и сидел с открытым ртом. Парни смотрели на него серьёзно-пресерьёзно.
– Винс! Что мы будем делать с этим джентльменом?
– Не знаю, сэр. Можно посадить его в подвал. Он тогда не выдаст наши страшные секреты.
– Но что скажет Центр?
– Не знаю, Джордж, надо запросить шифровку.
Алёшке стало дурно. «Центр»? «Шифровка»?! «Джордж»? «Винс»?! Он почувствовал, как капелька пота скользнула между лопатками.
– Собирайся, Эл.
«Эл?! Его назвали Эл??»
На ватных ногах несчастный Алёшка поднялся и пошёл за Витькой, сразу ставшим каким-то чужим. Эл оглянулся – сзади шёл мрачный, как больничный сторож, Жорка-Джордж. Свет от слабой лампочки падал сзади, поэтому лицо Джорджа казалось ещё темнее. Алёшка запнулся за порожек, засеменил и упал, ткнувшись лицом в ногу Яктыка.
– Рано вы падаете, сэр.
– «Сэр»?!
Троица прошла через тёмную проходную комнату и по скрипучим ступенькам поднялась на клеть. Свет фонарика, который держал в руках Винс, плясал по стенам. Фонарик погас. Алёшка уже начал набирать воздух в лёгкие, как фонарик зажёгся. Страхолюдина Винс держал фонарик у подбородка, направляя луч вверх, отчего его лицо стало страшным, как у злодея. Колени несчастного Алёшки дрогнули.
– Мама… – шепнул он.
– Какая «мама»? Здесь нет мамы. Здесь нет папы. Бу!
– Витя?..
– Джордж, проведи нашего гостя.
– Пожалуйста, проходите сюда, сэр.
И несчастный «сэр» одеревенело повернулся на голос. Джордж стоял возле широкого люка, который разевал пасть в дальнем углу клети. Проём был ярко освещён. Вниз вела крепкая, основательная лестница с широкими ступеньками. Эл медленно сошёл вниз вслед за Джорджем. Винс спустился следом.