Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 21)

И действительно, Толя задумался тогда, что же происходит, как так получается, что его младшенький оказался вроде бы недолюбленным ребёнком – ведь Алёшку он любил без меры и без памяти. И понял он, что младший его сын уже вырос, что Алёшка уже не такой маленький, чтобы цепляться за мамину юбку, что время пришло, кровь позвала, толкнула вперёд – в мужской мир.

Мир, где нет манной каши «за папу, за маму», где сбитые коленки, синяки под глазами, драки и проказы, луки, стрелы, копья и поротые задницы, лестницы, сеновалы, крыши и голубятни, печёная картошка и индейские перья в волосах, несправедливость и первые слёзы от настоящего непонимания, от первых взрослых обид, первых предательств и первых слов настоящей дружбы, скреплённой кровью из уколотых иголкой пальцев. В этом мире мальчиков небо распахивается во всю широту, облака вырастают колоннами и башнями могучих замков, крепостей и раздуваются парусами огромных пиратских кораблей.

В этом мире оживают драконы, бряцают латами рыцари, идут в атаку моряки и солдаты, в этом мире падают с жутким-прежутким рёвом немецкие «мессеры», наши лётчики сбивают горящие самолёты, там рвутся бомбы, летят в цель недозрелые яблоки, мячи выбивают соседские стёкла, там горят глаза и обжигается кожа на ярком солнце. И ни за что, ни при каких обстоятельствах, разве что уж совсем какая-нибудь авария происходит, когда рука сломана или какая ссадина серьёзная, ни при каких условиях мальчики не вернутся к своим мягким и таким тёплым мамам.

Мальчики вырастают – для того, чтобы сражаться на деревянных мечах, срубать бурьян палками, поджигать старую траву, прыгать с зонтиками с приставных лестниц, изображая парашютистов, они охотятся на соседских кошек с рогатками и гордятся весенними шрамами своих котов, они учатся быть мужчинами – зализывать порезы на пальцах, прикладывать подорожник, прикладывать снег к подбитому глазу, восстанавливать дыхание после удара в солнечное сплетение, сплёвывать кровь после первой драки, сжимать кулачки и пытаться попасть в лицо такого же испуганного мальчишки из соседнего двора – ведь рядом стоят взрослые ребята и смотрят, чтобы дрались честно – «до первой крови».

И в этот мир рвался Алёшка. Пришло его время.

Понял это всё Толя, вспомнил отца и себя в лодке на широком Дону. И понял он слова отца: «Ой, Толя, придёт время, и ты будешь сына учить – как жизнь жить. Вспомнишь меня да пожалеешь, что не всё запомнил, не всё сможешь рассказать, что было. Ну да ничего, сынок, у тебя своя жизнь будет, своя. Ты про свою жизнь расскажешь сыновьям, а у тебя обязательно будет не один, а несколько сыновей. Чего смеёшься, пострелёнок? Бери вёсла и греби». Брал тогда Толя тяжёлые, отполированные отцовскими ладонями вальки вёсел и ворочал ими, неумело, плюхая, выводил лодку из заводи. А отец сидел на корме и вязал крючки на сазана.

Вот так и получилось, что спустя каких-то двадцать пять лет, в которые уместилось столько радости и горя, что поседеть можно, шутка ли – целая война поместилась! – спустя каких-то четверть века он, Толя Филиппов, повёл младшего сыночка на его первую настоящую рыбалку. И сделал отец тогда всё, чтобы всё получилось как надо.

Не знаю, какому водяному богу молился тогда Толя, но день удался. То ли погода подгадала, то ли рыба изголодалась, то ли так надо было, но видели бы вы, как стоял на розовом гранитном валуне тонконогий Алёшка, сжимая до белых костяшек комелёк своей первой удочки, как пытался забросить в поток свою самую первую наживку, как вынимал из течения пустой крючок, покачивал головой, плевал на ручейника, приплясывал от нетерпения. И такой он стоял счастливый, увлечённый, такой маленький на фоне угрюмых крепостных стен за протокой, такая шапка белых волос раздувалась лёгким ветерком, что Толя почувствовал, что комок встал в горле и трудно стало дышать – так он понял, что полюбил своего младшенького, незаметного ранее, маменькиного любимчика, полюбил по-своему, по-мужски, как свою будущую надежу и опору.

И время почти остановилось над прихотливо сплетавшимися струями Сувалды. Отец сидел на берегу, не в силах отвести глаз от Алёшки, смолил папиросу за папиросой, стараясь успокоиться, а подросший сын, почувствовавший неистребимый, сдерживаемый азарт рыбака, всё более и более уверенно поправлял ручейника на крючке, смотрел на поплавок, всё ловчее отводил удочку в сторону и бросал наживку всё дальше от скал.

Вдруг поплавок вылез из воды и безвольно лёг на поверхность. Толя замер – он-то знал, что случилось.

– Папа, зацеп? – недоумённо спросил Алёшка, обернувшись.

– Смотри!

Алёшка обернулся, а лежавший на воде поплавок тихонько развернулся и плавно заскользил против течения.

Алёшке повезло – он-то дёрнул изо всех сил, но сколько было тех сил в семилетнем мальчике после тяжёлой болезни?.. Он почувствовал, сначала рукой, потом, уже держа удочку двумя руками, дальше уже всем телом ощутил упругую силу большого леща, заворочавшегося у дна. Тонкий рябиновый хлыст заходил ходуном в руках, и ему нестерпимо захотелось вытащить эту рыбину. И в то же время так страшно заколотилось сердце, таким ударом плеснулся в кровь азарт первой близкой удачи, что он испугался, что упустит, не справится.

…Любой заядлый рыбак расскажет о своей самой первой Большой Рыбе. И если эта первая Большая Рыба попалась в зрелом возрасте, то рассказывает рыбак о той удаче со спокойным, уверенным удовольствием, говорит вкусно, обстоятельно, весело улыбаясь слушателям. Но если случилось так, что первая Большая Рыба попалась в далёком детстве, то и слов-то толком не подобрать да и подробностей не вспомнить, рассказ получается скомканным. Но надо видеть мальчишеский блеск в глазах мужика, на секунду почувствовавшего давно забытый грохот детского сердца. Таких мужиков и рыболовами-любителями язык не поворачивается назвать, нет, это уже вечные пленники всех тех вроде бы ушедших в прошлое богинь ручейков, ручьёв, речушек, рек и огромных озёр…

Так, несколько бесконечно долгих секунд, маленький мальчик стоял на берегу большой реки и боролся со своей самой первой Большой Рыбой. Кончик удочки медленно поднимался вверх, руки Алёшки побелели, он весь откинулся назад, уже не оглядываясь на отца. Толя как начал привставать, так и закаменел, стараясь не испугать сына резким возгласом. Алёшка смотрел то на поплавок, дрожавший на звеневшей леске, то в воду, стараясь понять, что же там такое прячется и бьётся так сильно. Вдруг внизу как полыхнуло! Огромное, бронзовое! Ладожский лещ, повернувшись лопатой против течения, подставил бок солнечным лучам и сверкнул червонцами чешуи. У Алёшки пересохло во рту. Он упрямо тянул вверх – и вот, наконец, рыбина заворочалась у поверхности.

А дальше… Дальше мальчик не знал, что делать. Боже, как он молился, чтобы отец хоть словечко сказал! Но отец молчал – невыносимо долго, до последнего. Может, в том проявилась какая-то жестокость мужского воспитания в роду Филипповых, может, просто дыхания у Толи не было и не хотел он блеять сорвавшимся от волнения голосом, но ещё две или три секунды он не сказал ни слова.

– Не спеши. Дай ему воздуха глотнуть – он сразу успокоится.

Алёшка кивнул. У него даже коленки дрогнули. Наконец-то отец подсказал! Мальчик повёл удочкой – и здоровенный лещуган лопатой заскользил по воде, выворачивая мясистые губы.

– Так. Теперь слушай. Внимательно. Подсачека нет. Тихо веди его на мелкое. Ага. Так. Вон туда. Не торопись – почует камни, ударит и силу найдёт. Молодец. Давай, сейчас я спущусь туда.

И Алёшка медленно повёл леща к берегу, уже почти ничего не слыша от шума крови в ушах. Но всё случилось по-божески: отец успел войти в воду, как был – в ботинках, тихонько показал, куда вести, и в нужный момент двумя руками снизу, как ребёнка, подцепил рыбину и ловко, по-кошачьи, бросил её подальше на берег. Лещ засверкал в воздухе, упал на лишайник и замолотил хвостом, задыхаясь, прорываясь назад, в приятную прохладу, прочь от удушливой беспомощности, но уже к добыче бросились отец и сын – и опять уже вдвоём отбросили леща дальше, за скалу, где он ещё несколько секунд бился в траве, пока не затих, шлёпая жабрами и слабея.

– Папа! Папка! Это я?! Это я – поймал? Я же поймал, да? Это же я?! – Алёшкин крик, требовательный, растерянный, счастливый, плеснул в уши Толи.

– Да. Ты. Давай пять.

Алёшка на секунду растерялся, потом сразу понял, солидно раздулся от важности и крепко, по-взрослому сжал отцову изуродованную ладонь.

– Ну, ещё ловить будем? – Толя, как змей-искуситель, посмотрел на сына.

– Пап… Пап, а давай – всё уже? Ну, давай мы больше, ну… пока не будем? Давай мы отнесём наш подарок маме?

– Маме? А что, хорошая идея! Давай! – Толя-то сразу знал, что не утерпит Алёшка, не выдержит, да и никто на свете не смог бы выдержать – не похвастаться, не порадоваться такому счастью и удаче. Папы уже было мало. Да о таком на весь мир кричать надо!

И Толя обеспечил маленькому Алёшке полный и безоговорочный триумф. Отец сходил к прибрежной иве, не обращая внимания на хлюпавшую в ботинках воду, срезал раздваивавшуюся двумя длинными побегами ветку, счистил листья, обрезал один побег почти накоротко и сделал настоящий кукан. Он аккуратно продел оставшийся прут в жабру леща, а тонкий конец сплел в петельку, будто ручку сделал, чтобы удержал сын тяжёлую добычу. Сам же вышвырнул уже ненужных ручейников в реку, смотал снасть, разулся, закатал мокрые брюки и пошёл за сыном, захватив ботинки и удочку.