Дмитрий Колобков – Истина прощения (страница 5)

И Алёша понял. Не умом — чутьём. Понял, что перед ним человек, для которого мир — это непрерывная атака. Звуки, прикосновения, взгляды — всё это било по нему, как дробь. И он выстроил защиту: наушники, отрывистая речь, погружённость в цифры. Цифры не ранят.

Как и Алёша, он жил в пузыре.

Только Алёша построил свой пузырь, чтобы удержать пустоту внутри, а Илья — чтобы не пустить мир снаружи.

Когда Илья закончил свой монолог и наконец замолчал, переводя дыхание, Алёша сказал:

— Мне нужен будет человек, который сможет управлять вычислителем. И системой безопасности. Без него я не справлюсь.

Илья поморгал.

— Ты типа мне предлагаешь?

— Да.

— Я странный немного. — Он сказал это просто, как констатируют факт. Не жалуясь и не оправдываясь. — Со мной трудно работать.

— Со мной тоже, — сказал Алёша.

Илья хмыкнул. Это был звук, отдалённо похожий на смех.

— Ты тоже псих. Ладно. Я согласен работать с тобой.

Они разошлись через час. Алёша вернулся в общагу, сел на кровать и долго сидел, глядя в стену. Он думал о том, что впервые за много лет встретил кого-то, кто не пытался его исправить. Кому не нужно было объяснять, почему физика важнее всего. Кто сам был заперт в своём мире и не просил выпустить его оттуда.

Он не знал, получится ли у них построить Инвертор. Он не знал, получится ли вообще что-нибудь. Но впервые за долгое время внутри, в той самой пустоте, что-то сдвинулось. Не исчезло — просто чуть-чуть уменьшилось в объёме. Как будто вакуум внутри него стал на пару миллиметров ртутного столба менее глубоким.

Он открыл тетрадь и записал на полях, рядом с формулами:

«Крик. Волков И. Вычислитель. Синхронизация. Союзник».

И ниже:

«Пузырь существующей Вселенной не обязательно всегда расширяется. Иногда он просто перестаёт быть единственной истиной мироздания».

Глава 3 "Инженерия"

Лаборатория криогенных температур располагалась в цокольном этаже старого корпуса — туда не доходил сигнал сотового, а отопление работало через раз, что было даже кстати: оборудование выделяло столько тепла, что без сквозняков тут было бы не выжить.

Анна Ростова работала здесь третий год. Она знала каждый вентиль, каждый манометр, каждый изгиб трубопровода, по которому бежал жидкий гелий. Знала на ощупь, с закрытыми глазами — и иногда, когда настройка шла трудно, действительно закрывала глаза и вела пальцами по металлу, как пианист по клавишам. Оборудование говорило с ней языком вибраций, температур, звуков. И она понимала этот язык лучше, чем человеческий.

В то утро она калибровала криостат.

Установка была старой, ещё советской сборки, но надёжной, как танк. Многоступенчатый охладитель на изотопе гелия-3, способный держать температуру в полтора кельвина — холоднее, чем реликтовое излучение в открытом космосе. Аня сидела перед пультом, наклонившись к окуляру микроскопа, и наблюдала за образцом.

Диборид магния. Сверхпроводник второго рода. Серый, невзрачный порошок, спрессованный в таблетку размером с ноготь. При комнатной температуре — ничем не примечательный кусок керамики. При двух кельвинах — материал, способный нести ток без сопротивления, выталкивать магнитное поле, держать нагрузку, которая расплавила бы медь за секунды.

Аня любила этот момент перехода. Когда образец остывал до критической температуры, на графике сопротивления происходило падение — резкое, вертикальное, как обрыв. Сопротивление исчезало. Ток тёк вечно. Это было красиво — так красиво, что она иногда забывала дышать.

Она записала показания в журнал, поправила настройку температурного контроллера и уже собиралась идти за кофе, когда в лабораторию вошёл он.

Алёша Северов.

Она видела его раньше — на лекциях, в коридорах. Он был из тех, кого замечаешь не сразу. Невысокий, худой, сутулый. Одевался в то, что попалось под руку: тёмная водолазка, джинсы, старые кроссовки. Волосы вечно падали на глаза. Он никогда не смеялся на общих посиделках, не участвовал в спорах, не пытался никому понравиться. И именно это — его полная, абсолютная неозабоченность чужим мнением — заставило Аню однажды присмотреться к нему внимательнее.

Она присмотрелась. И с тех пор не могла отвести взгляд.

— Вы Ростова? — спросил он, останавливаясь в дверях. Голос у него был негромкий, без интонаций. — Мне сказали, вы работаете со сверхпроводящими материалами.

— Допустим, — ответила Аня, снимая защитные очки. — А вы Северов. С теорфизики. Кречетов вас хвалил.

Он моргнул. Похвала Кречетова явно не была тем, ради чего он пришёл.

— Мне нужен образец диборида магния, — сказал он. — Большой. Несколько килограммов. И данные по теплопроводности при двух кельвинах.

Аня усмехнулась. Несколько килограммов. Можно подумать, это сахар в гастрономе.

— Зачем вам?

— Для камеры. Мульти-тороидальной. Она должна быть сверхпроводящей.

Он говорил об этом так, словно речь шла о покупке велосипеда. Аня отложила журнал и встала. Теперь они стояли друг напротив друга — она на полголовы ниже, но это не смущало. Её трудно было смутить.

— Мульти-тороидальная камера, — повторила она. — Вы понимаете, что для такого количества диборида нужна технологическая линия, которой в этом институте нет? Что его обработка требует алмазного инструмента? Что сварка сверхпроводящих контактов — это отдельная инженерная задача?

— Понимаю, — сказал он спокойно. — Поэтому и пришёл к вам.

И замолчал.

Аня ждала. Обычно в таких случаях люди начинают объяснять, уговаривать, предлагать что-то взамен. Алёша просто стоял и смотрел на неё — точнее, не на неё, а куда-то в район её лба, как будто читал там невидимые формулы. И молчал.

И это молчание — спокойное, уверенное, без тени неловкости — подействовало на неё сильнее любых уговоров. Он не пытался её убедить. Он просто констатировал факт: ему нужна её помощь. А соглашаться или нет — её дело.

— Ладно, — сказала она, сдаваясь. — Давайте посчитаем. Что за камера?

Он подошёл к столу, достал из потрёпанной папки листок с чертежом. Аня развернула его и замерла.

Это был не чертёж. Это была симфония.

Сложнейшая геометрия: несколько вложенных тороидальных оболочек, образующих единую резонансную полость. Потоки плазмы, сфокусированные лазерные лучи, гравитационные градиенты. Она видела такое только в теоретических статьях — и то в самых безумных.

— Это что? — спросила она тихо. — Вы что, серьёзно?

— Это Хиггс-инвертор. Устройство для локального изменения свойств поля Хиггса.

Аня подняла глаза. Он стоял рядом и смотрел на чертёж так, как смотрят на фотографию любимого человека. Не с гордостью — с нежностью.

— Вы сумасшедший, — сказала она.

— Возможно.

— И вы хотите, чтобы я сделала для этой штуки криогенную систему?

— Вы лучшая в этой области. Я спрашивал.

Она не нашла, что ответить. Лучшая. Спрашивал. Он просто брал и делал — без предисловий, без лести. Он говорил правду, и эта правда была куда прекраснее комплиментов.

— Мне нужно подумать, — сказала она.

— Конечно.

Он кивнул, забрал чертёж и вышел так же тихо, как вошёл. В лаборатории остался только запах озона, гул насосов и странное, непривычное чувство в груди.

Аня села на стул и посмотрела на свои руки. Пальцы чуть дрожали — не от холода, нет. От чего-то другого.

Она была красивой. Она знала это — не из тщеславия, а просто потому что у неё были зеркала. Короткая стрижка, которую она носила не ради стиля, а чтобы не мешала работать. Тонкие черты лица. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные. И руки — это она тоже знала — красивые: длинные пальцы, ровные ногти, точные движения инженера.

Но он не посмотрел на неё. Он смотрел на чертёж. Он смотрел сквозь неё — туда, где горела его безумная, невозможная цель.

И в этом было что-то обжигающе притягательное.

Она достала из кармана халата телефон, нашла в институтской базе его профиль. Северов Алексей Викторович. Второй курс. Кафедра теоретической физики. Средний балл — 5.0. Пять-ноль. Ни одной четвёрки.

— Ты смотри, — пробормотала она. — какой идеальный ученик.

И отложила телефон.

Через неделю она дала согласие.