Дмитрий Колобков – Истина прощения (страница 6)

Не потому, что её убедили расчёты — хотя расчёты, которые он принёс во второй раз, были безупречны. И не потому, что идея Хиггс-инвертора показалась ей реалистичной — она, как инженер, видела миллион причин, по которым эта штука не должна работать.

Она согласилась, потому что хотела быть рядом с ним.

Это было глупо, непрофессионально и абсолютно иррационально. Аня понимала это. Понимала — и всё равно согласилась. Потому что он был не такой, как все. Потому что в его молчании было больше глубины, чем в чужих разговорах. Потому что он смотрел на мир так, как она смотрела на сверхпроводники — видя скрытую структуру, скрытую красоту.

Ей казалось: если она будет рядом достаточно долго, он заметит её. Увидит. Услышит.

Она ещё не знала, что его взгляд настроен на другую частоту. И что на этой частоте её не существует.

Ангар на окраине Москвы встретил её запахом ржавчины и голубиного помёта.

Огромное, гулкое пространство с протекающей крышей. Где-то капало — размеренно, как метроном. В центре, на бетонном полу, уже стоял остов будущей камеры — пока только металлический каркас внешнего тора. У стены громоздились ящики с оборудованием, которое Илья добывал по своим каналам.

— Мило, — сказала Аня, оглядываясь. — Очень постапокалиптично.

— Зато дёшево, — отозвался Илья из-за груды кабелей. — И никто не мешает. Соседей нет, полиции нет, вообще никого. Можно хоть кричать.

— А ты что, часто кричишь?

— Только когда система падает. Или когда еда заканчивается. Или когда...

— Он шутит, — перебил Алёша, подходя. — В основном он просто шутит.

Аня посмотрела на него. Он был в рабочей одежде — старых джинсах и свитере с потёртыми локтями. На плече — следы побелки. Он не выглядел как руководитель революционного проекта. Он выглядел как человек, который неделями таскал ящики и спал по три часа в сутки. Но глаза — глаза горели ровным, неагрессивным огнём.

— Я посмотрела твои расчёты по криогенной системе, — сказала она. — Ты хочешь охлаждать всю камеру до двух кельвинов. Это безумие. Теплоприток через одни только токовводы составит...

— Знаю. Поэтому токовводы будут высокотемпературными сверхпроводниками. ВТСП-лента. Я всё достал.

Аня замолчала. Достал. Где? Как? Это были материалы, которые стоили десятки тысяч долларов и поставлялись только в аккредитованные лаборатории. Но он сказал «достал» так, словно речь шла о пачке гвоздей в хозяйственном магазине.

— Ты невозможен, — сказала она тихо.

— Я знаю. Так ты поможешь с монтажом?

И снова этот взгляд — не на неё, а сквозь. Взгляд, устремлённый в точку, где через год, через два, через вечность будет стоять работающий Инвертор.

— Помогу, — ответила Аня. — Конечно помогу.

И в этот момент она впервые поняла: он не видит её. Он вообще никого не видит. Он живёт в мире, где есть только цель и препятствия на пути к ней. И она — одно из препятствий, которое он должен преодолеть, чтобы получить криогенную систему.

Но вместо того чтобы разозлиться, она почувствовала странную нежность. Ей захотелось защитить его. От мира. От самого себя. От того, что гнало его вперёд без остановки.

Она ещё не знала, что это «что-то» зовут Виктором Северовым. И что конкурировать с ним невозможно.

Они проработали до ночи. Илья монтировал серверную стойку в углу, Аня набрасывала схему разводки криогенных магистралей, Алёша проверял расчёты для лазерной решётки.

В ангаре было холодно. Сквозь дыры в крыше виднелись звёзды — бледные, едва заметные сквозь засветку Москвы. Где-то далеко прогрохотал поезд, и эхо прокатилось по промзоне, затихая.

Аня подошла к Алёше, когда он стоял у каркаса камеры и смотрел на металлические дуги.

— Знаешь, на что это похоже? — спросила она. — На рёбра. Прямо как у кита.

— Или у скрипки, — ответил он неожиданно. — Тор — это дека. А струны будут внутри.

— Ты говоришь как поэт.

— Я говорю как физик. Просто физика — это и есть поэзия. Только рифмуются не слова, а моды колебаний.

Она стояла рядом. Он был так близко, что она чувствовала запах — не одеколона, не пота, а чего-то металлического, холодного, как воздух после грозы. Ей хотелось взять его за руку. Просто взять — и почувствовать, что он тёплый, что он живой, что он здесь.

Но она не решилась.

Потому что он смотрел не на неё. Он смотрел на каркас камеры, и в его глазах плясали отражения голых лампочек под потолком.

— Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

Он помолчал. Потом ответил — тихо, как будто самому себе:

— Потому что если я остановлюсь, я услышу тишину. Меня такое не устраивает.

Аня хотела сказать: «Неправда. В тишине есть я. Есть Илья. Есть мир». Но не сказала. Потому что поняла: для него это пустота, а не метафора. Это физическая реальность. Вакуум в колбе. И он боится, что колба треснет.

Она отошла и вернулась к своим чертежам. В ту ночь она долго не могла заснуть — лежала в своей комнате в общежитии и смотрела в потолок. Перед глазами стоял он: худой, сутулый, с тёмными волосами и взглядом, устремлённым в никуда.

«Ты невозможен», — повторила она беззвучно.

И всё равно надеялась.

Глава 4 "Искушение"

Давид Гринберг привык быть лучшим.

Не то чтобы он специально к этому стремился — просто так выходило само. В школе — золотая медаль. На олимпиадах — первые места. На физфак МГУ он поступил, набрав максимальный балл по всем экзаменам, и в первый же семестр стал звездой курса. Он умел говорить — красиво, плавно, с ироничными паузами и точно отмеренными шутками. Он умел подать себя. Высокий, с уверенной осанкой и открытым, располагающим лицом, он нравился преподавателям и студентам, парням и девушкам. Мир отдавал ему лучшее легко, словно должное.

Но было одно «но». О котором Давид не говорил никому и даже себе самому — только в самые тёмные, бессонные ночи.

Ему не хватало глубины.

Он знал это. Знал, что его ум быстр, но не глубок; что он схватывает на лету, но не прогрызает; что его доклады блестящи, но редко содержат что-то по-настоящему новое. Он был интерпретатором, а не творцом. И это жгло его изнутри, как тлеющий уголь.

Семинар по суперсимметрии был его территорией. Он готовился к нему месяц — прочитал все ключевые статьи, вывел несколько изящных следствий из SU(5)-модели, отрепетировал доклад перед зеркалом. Тема была сложной, но Давид умел объяснять сложное понятно — это был его дар.

В аудитории собралось человек сорок — студенты, аспиранты, пара преподавателей. Давид вышел к доске в тёмно-синем пиджаке, который сидел на нём идеально, и начал говорить. Мел в его руке летал по доске, оставляя за собой ровные строчки формул. Группы Ли. Суперпартнёры. Нарушение суперсимметрии в минимальной супергравитации. Он вёл аудиторию за собой, делая паузы ровно там, где нужно, бросая короткие вопросы в зал и получая ответы. Он чувствовал ритм. Он был дирижёром, а аудитория — оркестром.

Когда он закончил, раздались аплодисменты. Профессор Кречетов, сидевший в первом ряду, одобрительно кивнул. Давид вытер руки от мела и улыбнулся — тепло, открыто. Он знал, что хорош.

— Вопросы? — спросил он.

Несколько рук. Дежурный вопрос про масштаб масс суперпартнёров — он ответил легко. Ещё один — про космологические следствия — он развернул в мини-лекцию на три минуты, чем заслужил одобрительный гул.

А потом руку поднял он.

Алёша Северов.

Давид знал его — трудно было не знать единственного студента с идеальным баллом. Они пересекались на лекциях, но никогда не говорили. Северов был тихим, незаметным, всегда сидел с краю и почти не задавал вопросов. Давид считал его зубрилой — одним из тех, кто берёт усидчивостью, а не талантом.

— Да? — Давид кивнул ему.

Алёша встал. Помялся. Было видно, что говорить перед аудиторией ему неуютно. Он смотрел не на Давида, а куда-то в доску.

— У вас в третьем пункте, — начал он тихо, — вы полагаете, что вклад фермионных петель в перенормировку массы хиггсино подавляется планковским масштабом. Это верно для стандартной компактификации, но если рассмотреть многообразия Калаби-Яу с ненулевой кривизной вблизи особой точки, то возникает дополнительный вклад от мод струн, локализованных вблизи сингулярности. Тогда масса хиггсино может быть значительно ниже.

В аудитории стало тихо. Давид замер с мелом в руке.

Он понял не всё. Понял, что Северов говорит о чём-то, что не входило в его подготовку, — о геометрии дополнительных измерений, о модах струн. Это было глубже. Намного глубже.

— Можно уточнить? — спросил он, стараясь сохранить ровный голос.

Алёша подошёл к доске. Взял мел — и начал писать. Формулы ложились на доску быстро, без помарок. Метрика Калаби-Яу. Топологические инварианты. Уравнения, которых Давид никогда не видел, но интуитивно чувствовал их красоту и мощь. Это была не импровизация — это было знание, въевшееся в пальцы.

— Если учесть этот вклад, — продолжал Алёша, и голос его стал чуть громче, увереннее, — то предсказание для сечения рождения глюино на БАКе сдвигается на полтора порядка. И это объясняет текущий дефицит событий.

Он положил мел и отошёл от доски. На доске остались шесть строчек формул — компактных, изящных, безупречных.