Дмитрий Колесниченко – Непростые дети (страница 19)
– Продолжайте, – сказал он. – Только тихо. Маму не будите.
Тая моргнула. Таня подняла голову. Обе смотрели на него с одинаковым выражением – не благодарности, нет, а чего-то большего: признания, принятия, того молчаливого «ты свой», которое невозможно подделать.
Дима вернулся в гостиную, сел в кресло и минуту сидел неподвижно, глядя на тёмное окно, в котором отражалась комната: книжные полки, торшер, его собственное лицо – лицо человека, который только что увидел будущее, и оно оказалось одновременно прекрасным и пугающим.
Потом достал тетрадь и записал:
Закрыл тетрадь. Откинулся в кресле и прислушался.
Шёпот из детской продолжался – тихий, сосредоточённый, счастливый. Два голоса, сплетённые в один, как два ручья, текущие в общее русло.
Катя наблюдает урок
Июньская суббота началась с жары – необычной для Тольятти, ранней, навалившейся на город, как мокрое одеяло. Окна были открыты, и с улицы поднимался запах нагретого асфальта, бензиновых паров и тополиного пуха, который летел по двору медленными хлопьями, застревая в москитных сетках и на подоконниках. Где-то играло радио – «Ласковый май» или что-то похожее, – и этот звук был таким же атрибутом эпохи, как купюры с тремя нулями и очереди за сахаром в магазине на первом этаже.
Дима сидел с Таей за кухонным столом. Катя ушла в магазин за молоком, Таня смотрела мультики в комнате – «Ну, погоди!», третья серия, которую знала наизусть и всё равно хохотала в тех же местах. Перед Таей лежала связка ключей – Димина, с тремя ключами и брелоком в форме автомобиля, который Самсонов подарил на двадцать третье февраля, считая себя остроумным (Дима считал иначе, но интуиция подсказывала, что Самсонов обидится, если подарок не повесить на связку, и Дима повесил).
– Закрой глаза, – сказал Дима. – Возьми ключ от машины. Не торопись. Шторку держи наготове – опустишь, когда скажу. А пока – расскажи, что видишь.
Тая взяла ключ – латунный, с пластиковой головкой, тёплый от её пальцев, – и закрыла глаза. Три секунды – ничего. Пять – и лицо изменилось, стекленея, теряя выражение, как экран телевизора, переключающийся на другой канал.
– Машина, – сказала она голосом, который был тише и ровнее обычного, как будто настоящая Тая отошла от микрофона и уступила место кому-то другому. – Серая. Старая. Жигули… «шестёрка»?
– Правильно. Дальше.
– Мужчина. Который продал тебе, нет, не продал, отдал… нет, всё-таки продал, – Тая нахмурилась, разбирая образ, как ребёнок разбирает конструктор, деталь за деталью. – За мало денег. Дешевле, чем надо.
– Верно. Продал дёшево. Что ещё видишь?
– У него были грустные глаза. Он не хотел продавать, – пауза, и пальцы Таи сжались на ключе крепче, – но ему нужны были деньги. У него жена болела. Сильно. Он боялся за неё.
Дима молчал. Машину он купил полгода назад у инженера с АвтоВАЗа – немолодого, с мозолистыми руками и действительно грустными глазами, который продавал срочно, ниже рынка, и не торговался. Причину Дима знал – интуиция сообщило её молча, как сообщало всё, – но не спрашивал. Жена продавца действительно болела, и деньги от продажи ушли на лечение, и Дима знал даже это, хотя не хотел знать.
– Молодец, – сказал он. – Теперь – шторку.
Тая «опустила» шторку: лицо ожило, плечи расслабились, пальцы разжались. Она открыла глаза, положила ключ на стол и посмотрела на отца с тем деловитым выражением, которое у других четырёхлетних детей появляется после того, как они успешно завязали шнурки.
– Получилось, – сказала она.
– Получилось, – подтвердил Дима.
За его спиной раздался тихий щелчок входной двери – Катя вернулась из магазина раньше, чем он ожидал. Он услышал, как она поставила пакет с молоком на тумбочку в прихожей, как сняла туфли, как прошла к кухне и остановилась в дверном проёме, и по тому, как она остановилась – беззвучно, не дыша, – он понял, что она слушала. Не с начала, но достаточно. Достаточно, чтобы услышать, как четырёхлетняя дочь описывает историю незнакомого ей человека, прикоснувшись к автомобильному ключу.
Дима обернулся. Их глаза встретились, и в Катиных он увидел всё: и понимание, и страх, и решимость, и ту особую тоску женщины, которая вышла замуж за хорошего адвоката с отличной интуицией, а получила семью, в которой слово «нормально» требовало ежедневного пересмотра.
Катя не сказала ни слова. Развернулась, ушла в ванную, закрыла дверь и включила воду. Стояла, глядя на своё отражение в зеркале, – и отражение глядело на неё с тем же выражением, с каким смотрят люди, которые понимают, что мир изменился, но ещё не решили, к лучшему или нет.
– Нормально, – сказала Катя своему отражению негромко, но твёрдо, как произносят заключительное слово на суде. – Абсолютно нормально. Другие семьи тоже так живут. У кого-то муж храпит, у кого-то дети стены разрисовывают, а у нас – ясновидение и телепатия. Бывает.
Отражение не ответило, но Кате показалось, что оно едва заметно кивнуло.
Она выключила воду, вышла из ванной и пошла варить кашу. Руки не дрожали. Уже не дрожали – и она отметила это с профессиональным удовлетворением, как отмечают прогресс.
Первая ошибка в социуме
Сентябрь навалился дождями и организационными хлопотами: Тая пошла в детский сад «Золотой ключик» – типовое одноэтажное здание с верандой, покрытой облупившейся голубой краской, и песочницей, в которой кошки Автозаводского района проводили свои ночные конференции, оставляя утренним воспитателям доказательства бурной общественной жизни.
Тая адаптировалась тяжело – не капризами, не слезами, а молчаливым напряжением, которое Катя замечала по тому, как крепко дочь сжимала её руку утром у входа и как быстро отпускала, словно обрывая пластырь: лучше сразу, чем по чуть-чуть. Слишком много детей, слишком много вещей с чужими историями, слишком много всего – каждая игрушка была как книга, которую Тая открывала, прикоснувшись, и не всегда успевала закрыть. Но она держала шторку, справлялась, и Дима каждый вечер спрашивал: «Как шторка?» – и Тая отвечала: «Работает», – и оба понимали больше, чем было сказано.
До этого дня.
На полке в игровой комнате стояла машинка – красная, пластмассовая, с отломанным бампером и стёртой наклейкой на капоте. Тая потянулась к ней автоматически – не подумав, не приготовившись, просто взяла, как берут вещь, не ожидая подвоха. И шторка на секунду просела, как проседает плотина, по которой пошла трещина.
Вспышка. Яркая, оглушающая, как фотография со вспышкой в тёмной комнате. Мальчик – белобрысый, круглолицый, знакомый. Магазин – тесный, с полками до потолка, пахнущий пластиком и пылью. Рука – маленькая, быстрая – хватает машинку с нижней полки. Карман куртки. Выход. Бег. Страх. Восторг. Страх сильнее.
Тая повернулась к воспитательнице – молодой, рыжеволосой, в переднике с жирафами, которая в этот момент расставляла на полке пирамидки, – и сказала ровным, спокойным голосом, от которого в комнате стало тихо, как в суде перед оглашением приговора:
– Этот мальчик, – она указала на Серёжу Волкова, сидевшего в углу с пластилином, – взял эту машинку из магазина. Не заплатив.
Двадцать пар детских глаз повернулись к ней, потом к Серёже. Воспитательница замерла с пирамидкой в руке – кольцо соскользнуло и покатилось по полу, но никто не обратил внимания.
– Что… Тая, что ты говоришь? – голос воспитательницы поднялся на полтона, как поднимается от растерянности.
– Он взял её в магазине на Революционной, – Тая говорила с той безжалостной точностью, с какой дети говорят правду, ещё не зная, что правда бывает неуместной. – Положил в карман куртки и вышел. Зелёная куртка, с капюшоном.
Серёжа Волков – круглолицый, белобрысый, в точности такой, каким Тая увидела его в секундной вспышке, – покраснел до корней волос, медленно и неотвратимо, как краснеет горизонт на закате. Губа задрожала, пластилин выпал из рук, и через три секунды он заревел – громко, отчаянно, с тем особым детским горем, в котором смешиваются стыд, страх и обида на весь мир.
Переполох поднялся мгновенно, как пыль от упавшей книги. Серёжа ревел, воспитательница пыталась его успокоить, другие дети загалдели, кто-то побежал звать нянечку. Родители Серёжи были вызваны – его мать, крупная женщина с химической завивкой и голосом, привыкшим к заводскому цеху, явилась через час и была возмущена до состояния, близкого к кипению: откуда четырёхлетняя девочка может знать такое? Она следила за ребёнком? Что это за садик? Где заведующая?
Катю вызвали по телефону – городскому, с диском, через три попытки дозвона, потому что на второй попытке трубку снял кто-то из соседей со спаренного номера, и Кате пришлось ждать, пока они наговорятся о ценах на картошку.
Она приехала через сорок минут – на маршрутке, потому что машина была у Димы, – и вошла в кабинет заведующей с той лучезарной улыбкой, которую отрабатывала перед зеркалом специально для таких случаев: широкая, открытая, с ямочками, совершенно искренняя на вид и совершенно фальшивая по сути.