Дмитрий Колесниченко – Непростые дети (страница 20)

– Тая – фантазёрка, – сказала Катя голосом, который звучал так естественно, так легко, что даже Дима, услышав, поверил бы. Почти. – У неё очень развитое воображение. Мы ей читаем… много читаем. Детективы, ну, детские, конечно. Она выдумала эту историю, насмотревшись мультиков. Серёжа ни в чём не виноват. Правда, Тая?

Тая стояла рядом с матерью и смотрела на неё снизу вверх – и в её глазах, серьёзных, немигающих, Катя увидела понимание. Не детское, не наивное – взрослое, горькое, точное. Тая знала, что мама врёт. Знала, что машинка украдена. Знала, что Серёжа виноват. И знала, что сейчас нужно сказать другое, потому что правда, которую она произнесла вслух, была опаснее лжи, которую произносила мама.

Первый урок взрослого мира, усвоенный в четыре года: иногда молчание – это не трусость, а мудрость.

– Да, мама, – сказала Тая негромко. – Я выдумала. Извини, Серёжа.

Серёжа перестал реветь и шмыгнул носом. Его мать фыркнула, но смягчилась. Воспитательница вздохнула с облегчением. Заведующая записала что-то в журнал. Инцидент был исчерпан.

В машине – Дима подъехал забрать их, почувствовав, что что-то случилось, ещё до звонка Кати, – стояла тишина. Тая сидела на заднем сиденье, пристёгнутая, и смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома, серые заборы, серые лужи.

– Тая, – сказала Катя, не оборачиваясь.

– Да, мама.

– Он правда украл?

Пауза – короткая, но в ней уместилось многое.

– Да.

Катя посмотрела в зеркало заднего вида. Дима посмотрел на дорогу. Никто не произнёс ни слова до самого дома.

Вечером был разговор – длинный, серьёзный, без повышенных тонов, за кухонным столом, за тем самым, на котором в январе лежал сожжённый лист с правилами. О последствиях правды. О том, что знать – не значит говорить. О том, что справедливость и безопасность не всегда идут рядом, и иногда приходится выбирать. О том, что молчать – это тоже выбор, и иногда правильный, и что ничего постыдного в этом выборе нет.

Тая слушала, положив подбородок на сложенные руки. Не спорила, не плакала, не кивала – просто впитывала, как земля впитывает дождь: молча, полностью, до последней капли.

Но в её глазах – Дима видел это ясно, яснее, чем ему хотелось бы, – зажёгся первый настоящий конфликт дара. Знать правду и молчать. Видеть несправедливость и отворачиваться, не потому, что тебе всё равно, а потому что иначе – опасно.

Этот конфликт останется с ней навсегда, подумал Дима, и интуиция подтвердила: да, навсегда. И от этого подтверждения стало тяжелее, чем от любой неизвестности.

Таня видит сквозь стены – буквально

Октябрь пах мокрыми листьями, бензином и пирогами Зинаиды Аркадьевны с третьего этажа, которая пекла их каждую субботу с неумолимостью времён года и приносила к Голубевым «для девочек», хотя съедал их в основном Дима, который обладал способностью поглощать пироги с капустой в количествах, несовместимых с его худощавым телосложением.

Танина телепатия в этом месяце вышла за границы, которые Дима считал предсказуемыми, – и он впервые за долгое время понял, что его интуиция не даёт ответов на все вопросы, а только указывает направление, как дорожный знак, за которым может быть и шоссе, и обрыв.

Началось невинно. Таня стала точно определять, кто стоит за входной дверью, до того, как раздавался звонок. Сначала Катя списывала это на слух – «у неё просто хороший слух, слышит шаги на площадке». Потом – на запах, который был вполне логичным объяснением: Зинаида Аркадьевна действительно пахла пирогами и ландышевым мылом, Самсонов – одеколоном «Саша», который его жена покупала в «комке» на углу, а почтальонка – мокрой кожей и типографской краской.

Но потом Таня начала называть звонящих по телефону, и объяснения закончились.

– Это тётя Надя, – сказала Таня, не отрываясь от кубиков, за секунду до того, как аппарат на стене затрещал.

Катя сняла трубку. Надя Самсонова – голос, жалующийся на мужа, который опять задерживается на работе.

Через час – снова.

– Это дядя Олег, – сказала Таня, собирая пирамидку.

Самсонов – извиняющийся, торопливый, на бегу.

Ещё через два часа, перед самым ужином:

– Это бабушка.

Мать Кати из Самары – с рассказом о ценах на сахар и вопросом, когда приедете.

Восемь из десяти раз – безошибочно. Два промаха были показательны: один раз Таня назвала «незнакомого дядю с усами» – оказался новый клиент Димы, звонивший впервые; усы Катя подтвердить не могла, но при личной встрече через неделю клиент оказался усатый, как маршал Будённый. Второй раз Таня сказала «никто» – и действительно, звонок оказался ошибочным набором номера, неизвестный голос сказал «извините» и повесил трубку.

Дима провёл эксперимент – мягкий, ненавязчивый, в форме игры, которую назвал «Угадай, кто звонит». Попросил Катю звонить домой с работы в случайное время, не предупреждая, и каждый раз Таня называла маму за две-три секунды до первого звонка, с той же невозмутимостью, с какой другие дети называют цвета кубиков.

– Как ты узнаёшь, Танюш? – спросил Дима однажды вечером, когда они сидели вдвоём в гостиной и Таня рисовала солнце – огромное, на весь лист, с лучами, похожими на руки.

– Я слышу, когда кто-то думает про нас, – объяснила она, не отрываясь от рисунка, тоном терпеливой учительницы, разъясняющей очевидное нерадивому ученику. – Перед звонком люди думают: «Сейчас позвоню Голубевым». Или «Надо позвонить Кате». И я это слышу. Как будто они это говорят, только не ртом, а… внутри.

– А если человек думает про нас, но не звонит?

Таня наклонила голову – жест, который она переняла у отца, хотя не была его биологической дочерью, и Дима каждый раз удивлялся этому, потому что некоторые вещи передаются не генами, а любовью.

– Тогда тоже слышу, – сказала она. – Но тише. Как из другой комнаты. Когда звонят – громче, потому что они хотят до нас дотянуться, и мысль сильнее.

Дима записал в тетрадь. Потом сидел, глядя на запись, и думал о том, что его дочерям – четыре и три года, и одна видит прошлое предметов через прикосновение, а другая слышит мысли людей на расстоянии, сквозь стены и телефонные провода. И обе считают это нормальным, потому что для них это и есть нормальное, они не знают другого, как не знают другого дети, родившиеся у моря: для них шум прибоя – это просто тишина.

И он подумал ещё – своей мыслью, не интуицией, – что это одновременно самое прекрасное и самое пугающее, что может случиться с родителем: понять, что твои дети больше тебя. Не лучше, не хуже – больше. И что твоя задача – не догнать их, а удержать вокруг них пространство, в котором это «больше» не станет для них приговором.

Ужин с тайной

Ноябрьский вечер лежал за окнами – тёмный, влажный, с оранжевым заревом над промзоной АвтоВАЗа, которое не гасло никогда и придавало тольяттинскому небу цвет старой бронзы. На кухне пахло борщом – Катя варила его по рецепту свекрови, и рецепт этот Дима считал лучшим шедевром русской кулинарии, хотя свекровь он видел трижды в жизни и каждый раз забывал спросить, в чём секрет. Хлеб – белый, заводской, с хрустящей коркой – из булочной на углу, где работала продавщица Люда, которая всегда отрезала ровно и никогда не обсчитывала, и за это Катя прощала ей привычку комментировать чужие покупки.

Телевизор бубнил программу «Время» – приглушённо, на грани слышимости, – диктор говорил о приватизации и ваучерах с таким выражением лица, словно зачитывал метеопрогноз для планеты, на которой никогда не бывает хорошей погоды. Тая ела молча – она всегда ела молча, сосредоточенно, с закрытой шторкой, потому что ложки и вилки тоже имели свои истории, и борщ вкуснее, когда не видишь, кто до тебя помешивал его в кастрюле. Таня болтала ногами под столом, стуча тапочками о перекладину стула, и время от времени хмыкала в тарелку – она слышала мысли соседей за ужином, и мысли эти были на удивление однообразны: еда, телевизор, завтрашняя смена.

Тая подняла голову от тарелки – резко, как будто кто-то её окликнул, хотя никто не окликал.

– Папа, – сказала она, – у дяди Олега проблемы.

Дима положил ложку. Катя перестала жевать. Таня перестала болтать ногами. Тишина наступила мгновенно, как выключается звук.

– Какие проблемы? – спросил Дима спокойно, тем голосом, которым разговаривал с клиентами, – ровным, не пугающим, дающим пространство для ответа.

– Не знаю точно, – Тая нахмурилась, подбирая слова для того, что видела, – как подбирают ключ к незнакомому замку. – Просто видела его. Только что. Он стоит. В тёмном месте. Коридор или прихожая, не пойму. И стучит – сильно, кулаками, – и боится. Очень боится, папа.

Катя медленно положила ложку и перевела взгляд с дочери на мужа – тем взглядом, который за этот год стал у них общим языком: «Что делаем?»

Дима встал, прошёл в коридор и снял трубку телефона, висевшего на стене рядом с зеркалом, в котором отражалось его собственное лицо – сосредоточенное, собранное. Набрал номер Самсонова. Длинные гудки уходили в пустоту, как камни, брошенные в колодец. Никто не снимал.

Он повесил трубку и набрал снова. Длинные гудки. Ещё раз.

На четвёртый раз трубку сняла соседка Самсонова – их телефоны были спаренными, обычное дело для начала девяностых, когда телефонные номера делили между квартирами, как хлеб в коммуналке.

– Олег Сергеич? – голос соседки был сонный, недовольный. – Да его не слышно весь вечер, хотя свет у него горит. Может, ушёл куда, а свет забыл…