Дмитрий Колесниченко – Непростые дети (страница 15)

– Правильно.

– Папа?

– Да?

– Когда ты думаешь про маму – ты думаешь красиво. – Она помолчала, подбирая слова, слишком большие для её возраста и слишком точные для кого бы то ни было. – Как музыка. Тёплая.

Дима смотрел на неё – два с половиной года, фломастер на щеке, криво собранный пазл на полу, – и внутри него что-то повернулось и встало на место, как стрелка компаса, нашедшая север.

– Спасибо, – сказал он, и это было единственное слово, которое сумело вместить всё, что он чувствовал.

Тая психометрирует случайно

В декабре Самсонов пригласил Голубевых на ужин – «просто по-дружески, без формальностей, Надя наготовила на полк, приходите». Квартира Самсоновых была в новом доме, двумя кварталами ближе к заводу, – двухкомнатная, обставленная с тем энергичным оптимизмом, который отличал Олега во всём: новый диван с бархатной обивкой, ковёр с геометрическим рисунком, телевизор «Рубин» с кружевной салфеткой сверху и фарфоровым слоником на ней.

Стол был накрыт по-праздничному: «оливье» в хрустальной салатнице, селёдка под шубой, нарезка колбасы трёх видов (что в декабре девяносто первого было не столько угощением, сколько демонстрацией возможностей), торт «Птичье молоко» – покупной, в картонной коробке с надписью «Тольятти-кондитер», – и бутылка «Столичной», запотевшая, из морозилки. Надя – женщина с круглым добрым лицом и вечно сбивающейся на бок заколкой – суетилась между кухней и комнатой, как челнок между берегами.

Тая за столом была тихой, как обычно бывала в чужих домах, – вежливой, аккуратной, отвечающей на вопросы ровно и коротко, как маленький дипломат на официальном приёме. Надя пыталась её разговорить: «А ты в садик ходишь? А рисуешь? А какой мультик любишь?» – и Тая отвечала «да», «да», «про Винни-Пуха», и улыбалась, и ела «оливье» маленькой ложкой, и выглядела настолько нормальной, что Дима чуть расслабился, а расслабляться не следовало.

На журнальном столике, между пультом от телевизора и стопкой газет «Площадь свободы», лежала зажигалка. «Zippo», хромированная, тяжёлая, с какой-то гравировкой на боку – то ли инициалы, то ли символ. Самсонов не курил и никогда не курил; зажигалка лежала просто так, как вещи иногда лежат в квартирах – попала туда неведомым путём и осталась, потому что никто не озаботился её убрать.

Тая потянулась за стаканом яблочного сока, стоявшим у края стола, – и её ладонь легла на зажигалку. Случайно, мимолётно, как ложится на дверную ручку или подлокотник – жест, которого никто бы не заметил, если бы не то, что произошло дальше.

Тая замерла. Рука, потянувшаяся к стакану, остановилась в воздухе, пальцы – растопыренные, неподвижные – зависли над столом. Глаза, секунду назад живые и внимательные, сделались стеклянными, словно кто-то изнутри выключил свет и оставил только экран. Лицо потеряло выражение – все мышцы разом расслабились, и трёхлетняя девочка на мгновение стала похожа на фарфоровую куклу, красивую и пустую.

Две секунды – и Тая отдёрнула руку от зажигалки с такой резкостью, будто та раскалилась добела. Зажигалка подпрыгнула на столе и звякнула о блюдце с хлебом.

– Это не твоя вещь, – сказала Тая, бледная, глядя на Самсонова, и голос её был ровным и каким-то плоским, как вода в стакане. – Она от злого человека.

Тишина за столом была такого рода, после которой обычно следует либо смех, либо неловкость, – и случилась неловкость. Самсонов, державший вилку с куском колбасы на полпути ко рту, медленно опустил её обратно. Надя посмотрела на Катю с тем выражением, которое бывает у людей, не уверенных, нужно ли смеяться. Катя открыла рот – и закрыла, не найдя ни одного слова, которое подошло бы к ситуации.

– Тая, пойдём помоем руки, – сказал Дима, вставая из-за стола с той естественной невозмутимостью, которую Катя всегда в нём ценила и которая сейчас вызывала у неё одновременно облегчение и глухое раздражение: откуда у него эта невозмутимость, откуда?

В ванной – маленькой, с голубым кафелем и зеркалом, в котором отражались они оба, большой и маленькая, – Дима открыл кран и под шум воды спросил тихо:

– Ты в порядке?

– Да, папа. – Тая подставила ладони под струю и тёрла их друг о друга, будто действительно хотела что-то смыть. – Просто эта вещь. Её держал человек, который делает плохое. Я видела – быстро, как плёнку перемотали, – он бьёт кого-то. Женщину. Она плачет, а он бьёт.

Дима знал – не из видений, не из рассказов, а своим обычным, гравитационным, неотменимым знанием, – что зажигалку Самсонов вчера нашёл в машине клиента. Мужчина по фамилии Дорохов, обвиняемый в хозяйственном мошенничестве, – дело рутинное, и Олег взялся за него легко, но Дима при первой встрече с Дороховым почувствовал то, что научился называть «предупреждением»: короткая, как укол, вспышка знания, говорящая опасен. Без деталей, без картинок – просто слово, впечатанное в сознание.

Теперь Тая добавила к этому слову изображение.

– Молодец, что сказала мне. Но при Олеге – не надо. Он не поймёт.

– Я знаю, – сказала Тая, вытирая руки полотенцем с вышитыми ромашками. – Он думает, я странная.

– Откуда ты…

– Так видно, – ответила Тая просто, и Дима не стал уточнять, что именно ей видно и каким образом: границы между её даром и обычной детской наблюдательностью и без того становились всё тоньше.

Они вернулись за стол. Самсонов уже разливал чай, рассказывая анекдот про Штирлица и Мюллера, – Олег всегда заполнял неловкие паузы анекдотами, как штукатур замазывает трещины, – и Надя смеялась с облегчением человека, которому предложили забыть о том, что только что произошло. Катя смотрела на мужа с выражением, которое он читал без всякого дара: «Мы поговорим дома, и на этот раз ты не отделаешься словом “скоро”».

Зажигалку Дима незаметно убрал в карман пиджака. Завтра он «забудет» её вернуть Самсонову. Послезавтра «забудет» ещё раз. А через неделю зажигалка окажется в мусорном баке во дворе, и никто никогда не спросит о ней, потому что вещь, которую положили и забыли, и исчезает – так же тихо.

Катина ночь

Полночь. Спальня. Темнота – не полная, с оранжевой полоской фонарного света на потолке, косой и ровной, как шрам. Завод гудел за окном привычным своим голосом – низким, ровным, непрекращающимся, – и этот гул давно перестал быть звуком и стал частью тишины, как стук собственного сердца: слышишь, только когда прислушиваешься.

Катя лежала на спине, глаза открыты, и потолок над ней был похож на экран, на который она проецировала все вопросы последних месяцев, – а вопросы выстраивались в очередь, как мамы с детьми у кабинета педиатра, и каждый требовал внимания, и ни один не собирался уходить без ответа.

Дима лежал рядом и не спал. Он знал, что она не спит, – не потому, что слышал её дыхание (хотя слышал: чуть учащённое, неглубокое, дыхание человека, который думает, а не отдыхает), а потому что знал, как знал время суток без часов и погоду без окна.

– Катя.

– Я слышу.

– Они в порядке. Обе спят.

– Я знаю.

Тишина – не пустая, а наполненная, как стакан, в который налили до краёв и теперь боятся шевельнуть. За стеной глухо стукнуло – сосед сверху уронил что-то, может быть книгу, может быть тапок, – и стук этот, обыденный и домашний, на секунду вернул мир в нормальные координаты, где люди роняют вещи, а не видят фигуры без лиц в углах детских комнат.

– Дима.

– Да.

– Скажи мне одну вещь. Только честно.

– Я всегда честно.

– Я знаю. Поэтому прошу. – Катя помолчала, и в этой паузе Дима услышал то, что она не произносила вслух: набранный и выдохнутый воздух, собранную и отпущенную решимость. – Это передастся? Им. Их детям. Дальше.

– Уже передалось.

Тишина. Тяжёлая, как зимнее одеяло, – не страшная, но душная, требующая привыкания.

Катя перебирала в уме: зажигалка на столе у Самсонова и белое лицо Таи; голос Тани из детской – «папа, а кто такой Кириллов?»; Дима, отвечающий на вопросы за секунду до того, как она их формулирует; Дима, знающий, что рейс задержат, что молоко в магазине кончится к обеду, что позвонят из Хабаровска – всё это мелочи, которые она списывала на совпадения, наблюдательность, опыт, хорошую интуицию, – и которые теперь, сложенные вместе, образовывали картину, не оставлявшую места ни для совпадений, ни для интуиции.

Она думала об этом методично, как составляют опись имущества: пункт первый – муж знает то, чего знать не может; пункт второй – старшая дочь видит то, чего видеть не может; пункт третий – младшая дочь слышит то, чего слышать не может; пункт четвёртый – капли «Персен» здесь бессильны.

– Это наши дети, – сказала Катя. Не вопрос – утверждение, произнесённое тем тоном, каким в суде зачитывают решение: окончательное, не подлежащее обжалованию.

– Да, – ответил Дима.

– Значит, это наше.

Она повернулась к нему. В темноте он не видел её лица, но знал его выражение: брови чуть сведены, губы сжаты, подбородок поднят – решимость, смешанная со страхом, – самая честная комбинация, на которую способен человек. Не бесстрашие, которое бывает только у глупцов, и не смирение, которое бывает у сломленных, а именно это – решимость вопреки, решимость с открытыми глазами, решимость человека, который видит обрыв и всё равно делает шаг.

– Рассказывай, – сказала Катя. – Всё. Не «скоро» – сейчас. Я лежу тут второй месяц и перебираю всё, что ты когда-либо говорил, и каждый раз нахожу ещё одно место, где ты знал то, чего знать не мог. Я юрист, Дима. Я умею складывать факты. И я сложила.