Дмитрий Колесниченко – Непростые дети (страница 14)

– Берегу, – ответил он и пошёл вниз, чувствуя на спине взгляд, тёплый и тяжёлый, как шерстяное одеяло.

Объяснение для Таи

Вечером, когда за окнами совсем стемнело и двор за стеклом превратился в карту жёлтых пятен – окна, фонари, фары проехавшей «шестёрки» – Дима вошёл в детскую. Таня уже спала, обняв кота из пазла, которого собирала днём и который теперь, разобранный, лежал в коробке на полке, но кот с коробки, видимо, казался ей достаточно настоящим, чтобы его обнимать. Тая сидела на кровати в своей привычной позе – колени к подбородку, руки вокруг голеней, – закрытая, защитная, как маленькая крепость, ушедшая в осаду.

Дима не сел на стул. Он опустился на пол, прислонившись спиной к кровати так, чтобы его голова была ниже уровня Таиных глаз. Чтобы она смотрела на него сверху вниз, а не наоборот. Он не знал, откуда знает, что нужно именно так, – просто знал, и этого было достаточно.

– Тая, то, что ты видишь по ночам, – оно не злое.

Она смотрела на него молча, и в её глазах, тёмных и серьёзных не по-детски, он видел ту настороженную готовность, с которой обманутый ребёнок слушает очередное обещание: хочет поверить – и боится.

– Это остаток человека, который жил здесь раньше. Понимаешь? Как тень на стене: свет ушёл, а тень ещё стоит. Свет давно погас, а она всё ещё там.

Тая наклонила голову.

– Как эхо? – спросила она. – Когда кричишь в подъезде, а потом тихо – но ещё слышно?

– Да. Именно как эхо. Звук давно закончился, а эхо ещё звучит. И оно звучит не потому, что кричащий хочет тебя напугать, а потому что стены так устроены – они держат звук.

Тая обдумывала, и способ, которым она это делала, был заметен физически: она чуть прищуривалась, чуть наклоняла голову вправо, и губы её беззвучно двигались, словно она проговаривала мысль изнутри, прежде чем выпустить наружу. Не детский способ. Она не принимала на веру и не отвергала – она примеряла объяснение к собственному опыту, как примеряют обувь: ходила в нём мысленно, проверяя, не жмёт ли.

– Он хочет мне навредить?

– Нет. Он просто не знает ещё, что ушёл. Как человек, который заснул в автобусе и проехал свою остановку. Он не виноват и не опасен – просто заблудился.

Пауза. За окном проехала машина, и свет фар полоснул по потолку, как луч маяка.

– Ты можешь ему помочь, – сказал Дима.

– Как?

– Когда увидишь – не бойся. Не прячься, не зажмуривайся. Смотри прямо. И скажи – можно шёпотом, можно даже мысленно, – «ты можешь уйти». Не прогоняя, не злясь. Просто разрешая. Как если бы ты открыла дверь и сказала: «Выход – здесь».

Тая смотрела на него с тем выражением, которое бывает у людей перед прыжком в воду: страх, перемешанный с решимостью и чем-то похожим на любопытство.

– А если не уйдёт?

– Тогда мы придумаем что-то другое. Но сначала попробуй.

– Папа?

– Да?

– А ты тоже видишь?

Дима помолчал – секунду, не больше, но в этой секунде было столько, что она растянулась, как капля мёда, стекающая с ложки.

– Нет. Я не вижу. Я – знаю.

Тая кивнула, как будто это объяснение было самым нормальным из всех, что она слышала за последний месяц. Потом легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза – не чтобы спать, а чтобы подготовиться.

Первый опыт управления

Первая ночь после разговора прошла без крика. Дима лежал в темноте, прислушиваясь, – слышал, как Тая ворочается, как скрипят пружины старой кроватки, как тикают часы на стене в коридоре, – но крика не было. Ни в три, ни в четыре, ни в пять. Он заснул около шести, когда за окном посветлело, и проснулся от запаха каши, которую Катя варила на кухне.

Тая сидела за столом, серьёзная, с тенями под глазами, но без той натянутости, которая последний месяц делала её лицо похожим на маленькую фарфоровую маску.

– Я видела, – сказала она, размешивая кашу. – Сказала. Он не ушёл, но стоял дальше. Ближе к стене.

Дима кивнул и налил себе чай. Катя посмотрела на них обоих – на мужа с его невозмутимостью, на дочь с её утренним отчётом, – и выражение её лица было таким, какое бывает у человека, подслушавшего разговор на незнакомом языке: все слова слышны, интонация понятна, а смысл ускользает.

Вторая ночь. Снова без крика. Утром Тая вышла из детской и сообщила, что фигура стояла ещё дальше, почти вровень со стеной, как барельеф, – и смотрела уже не на неё, а мимо, в сторону окна.

Третья ночь. Тая вышла к завтраку и улыбнулась – впервые за месяц, и улыбка эта, неяркая, чуть кривоватая, была похожа на первый луч солнца, пробившийся через ноябрьскую облачность.

– Его нет. Ушёл.

Дима кивнул, и внутри него что-то отпустило – не отступило, а именно отпустило, как отпускает сведённая мышца, и он понял, что последний месяц держал внутри напряжение такой силы, которую не осознавал, пока оно не ушло.

– Молодец, – сказал он. – Ты справилась.

– Папа, а если придёт другой?

– Скажешь то же самое. И позовёшь меня, если понадобится.

Тая кивнула и села за стол. Попросила кашу с клубничным вареньем – тем, из большой банки, которую Катя купила на оптовке по случаю. Обычная просьба обычного ребёнка обычным утром – и в этой обычности было столько облегчения, что Дима позволил себе закрыть глаза на секунду и вдохнуть запах каши, варенья и заваренного чая так, словно вдыхал впервые.

Таня, сидевшая в своём высоком стульчике, тоже потянулась за вареньем и опрокинула чашку с молоком. Молоко растеклось по клеёнке белым озером, Катя вскочила за тряпкой, Тая сказала «аккуратнее, мелкая», Таня сказала «я не мелкая», и кухня зажила своей обычной утренней жизнью – шумной, тесной, живой, – и никто не заметил, как Катя, вытирая молоко, задержала взгляд на муже чуть дольше, чем нужно. В этом взгляде был вопрос, который перестал быть «что происходит?» и превратился в «как давно ты это знаешь?» – и Дима, не оборачиваясь, ощутил этот вопрос спиной, как ощущают сквозняк из приоткрытого окна.

Таня слышит разговоры

Вечером того же дня, когда девочки играли в детской, а за окном шёл первый снег – ранний, непрочный, тающий на асфальте раньше, чем успевал побелеть, – Дима сидел в гостиной с папкой документов. Дело Кириллова, хозяйственный спор, формально – рутина, но что-то в нём зудело, как незажившая ссадина, и Дима перебирал бумаги, мысленно проговаривая план действий: «Надо позвонить Самсонову насчёт дела Кириллова, завтра утром, до десяти – потом он уедет в суд…»

Из детской раздался голос Тани – звонкий, вопросительный, абсолютно будничный:

– Папа, а кто такой Кириллов?

Дима закрыл папку. Медленно, аккуратно, совместив края, – этот жест занял три секунды, и каждая из них была наполнена мыслью, тяжёлой и плотной, как ртуть. Он положил папку на диван, встал и пошёл в детскую, и каждый его шаг по коридору звучал отчётливо и мерно, как метроном.

Таня сидела на полу, собирая пазл из двадцати кусков, – простой, с изображением рыжего кота, который получался кособоким, потому что Таня вставляла элементы не по форме, а по цвету, отчего кот выглядел скорее как абстрактная живопись. Она подняла голову и посмотрела на отца снизу вверх – тёмные глаза, чёлка набок, на щеке – след от фломастера.

– Откуда ты знаешь это имя? – спросил Дима и присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

– Ты его думал, – ответила Таня с такой интонацией, будто объясняла что-то элементарное. – Ты сидел там и думал «Кириллов», «Самсонов», «до десяти». Громко думал.

Дима закрыл дверь детской – тихо, без щелчка – и сел на пол рядом с дочерью. Минуту они молчали: Таня продолжала собирать пазл, вставив хвост на место уха, а Дима смотрел на неё и думал – на этот раз тщательно контролируя громкость, хотя и не был уверен, что умеет это делать.

– Таня, – сказал он ровным голосом, тем же тоном, каким обычно зачитывал клиентам условия договоров, – ты слышишь, о чём люди думают.

Таня склонила голову набок – её фирменный жест, как у любопытной птицы, – и посмотрела на него с выражением, в котором не было ни испуга, ни удивления, а только та спокойная констатация, которая бывает у людей, когда им наконец называют вещь, которую они давно знали, но не умели назвать.

– Ты думаешь громко, – повторила она. – Как радио.

– А мама?

– Мама – тихо. Мама думает тихо, но много. Как ручеёк – тихий, но всё время течёт.

– А Тая?

– Тая думает картинками. Не словами – картинками. Это… красиво, но непонятно. Как мультик без звука.

– А тётя Зина?

– Тётя Зина думает очень громко, – сказала Таня с выражением, которое у взрослого безошибочно назвали бы «многострадальным», и даже слегка поморщилась, как от слишком яркого света. – Она думает про пироги. Всё время про пироги. И про учеников. И про пироги.

Дима не смог сдержать улыбку – она появилась сама, помимо воли, как чих.

– А в детском саду?

– В саду все кричат. – Таня положила кусок пазла и посмотрела на отца серьёзно. – И ртом кричат, и головой кричат. Одновременно. Там очень… много.

Дима представил себе группу из двадцати малышей, каждый из которых не только говорит, плачет и визжит вслух, но и думает – ярко, эмоционально, беспорядочно, – и все эти мысли одновременно вливаются в голову двухлетней девочки, как двадцать радиостанций, настроенных на полную громкость.

– Таня, – сказал он, – это тоже тайна. Только для семьи. Помнишь, мы говорили?

– Помню. Не рассказывать чужим.