Дмитрий Колесниченко – Непростые дети. Другой берег (страница 8)
Катя завела мотор, включила дворники и выехала с парковки. По радио пела Земфира – «Искала», из нового альбома, и мелодия ложилась на ритм дворников так точно, словно была написана для мартовского вождения по Москве, для женщин, которые только что выиграли суд без подсказок и едут домой к мужу с ангиной и дочерям с дарами, и знают, что их ждут пельмени, которые ещё нужно слепить, потому что магазинные – это не пельмени, а оскорбление для теста.
Переезд случился в июне – из Бутово, где стены помнили первые московские ночи и сигаретный окурок на подоконнике, в новостройку ближе к центру, с видом на парк, с лифтом, который не пах кошками, и с отдельной комнатой для каждой дочери. Гонорары Димы за последний год позволяли не только это – они позволяли выбирать, а выбор для семьи, привыкшей экономить на всём, от зубной пасты до отпуска, был роскошью более пьянящей, чем любая покупка.
Квартира пахла штукатуркой, свежей краской и возможностями. Тая ходила по комнатам, трогая стены кончиками пальцев – осторожно, через рукав толстовки, потому что новые стены молчали, у них не было истории, и это молчание было таким непривычным, таким оглушительно чистым, что Тая остановилась посреди будущей спальни и выдохнула, как выдыхают после долгого нырка.
– Здесь тихо, – сказала она.
– Здесь голые стены, конечно, тихо, – отозвалась Катя из кухни, пересчитывая розетки с видом полководца, оценивающего позиции. – Четыре розетки. Четыре. Кто проектировал эту кухню? Человек, который никогда не готовил?
– Может быть, человек, который питался исключительно духовной пищей, – предположила Таня, сидя на подоконнике с ногами и глядя во двор, где рабочие таскали мешки с цементом и думали – она это слышала, привычно, фоново, как городской шум – о зарплате, о пиве, о футболе, о жене, которая опять звонила три раза. Обычные мысли. Тёплые. Не громкие.
– Я хочу зелёные обои, – объявила Тая из своей комнаты. – Мятные.
– А я – тёмно-синие, – сказала Таня. – Как ночное небо. Можно со звёздами.
– Звёзды – это фосфоресцирующие наклейки из магазина «Всё по пятьдесят», – уточнила Катя. – Не обсуждается, я видела, как они отваливаются через месяц.
– Зато месяц – красиво, – возразила Таня, и Катя махнула рукой, потому что этот аргумент был непробиваемым: месяц красиво – это всё-таки месяц.
Дима стоял в дверях того, что станет его кабинетом, – маленькая комната с единственным окном, выходящим на парк, – и прикидывал, куда поставить стеллаж, куда – стол, а куда – кресло, в котором он будет сидеть вечерами, записывая в зелёную тетрадь наблюдения, которые с каждым годом становились всё короче, потому что дары дочерей стабилизировались, а тревога – нет.
Он начал откладывать деньги. Не на отпуск, не на машину, не на ремонт – на «всякий случай». На «если придётся». Отдельный счёт, о котором знала только Катя, – «подушка», как они это называли, хотя подушка подразумевает сон, а этот счёт подразумевал бегство. Катя заметила на третьем месяце:
– Ты откладываешь, будто собираешься в дорогу.
Дима переклеивал обои в детской – мятные, как хотела Тая, – и ответил, не оборачиваясь:
– Так, мысли вслух.
Катя не стала переспрашивать. Она знала его «мысли вслух» – знала, что за ними стоит не мысль, а знание, глухое и тяжёлое, как стук в дверь посреди ночи. Она молча подошла и прижала ладонь к его спине – между лопатками, туда, где, по её убеждению, у Димы хранилось всё, что он не произносил вслух. Он замер с валиком в руке. Постоял так секунду, две. Потом продолжил клеить.
На новый подоконник в кухне Катя перенесла стикер – тот самый, жёлтый, с надписью «Мы обычная семья». Отклеила с бутовского подоконника аккуратно, как реставратор снимает фреску, и приклеила на новое место. Один край загнулся. Бумага была тоньше, чем два года назад. Но держалась.
Клиента звали Вершинин. Дима не любил давать характеристики по первому впечатлению, но знание, которое приходило помимо воли, рисовало портрет точнее любых слов: человек, привыкший покупать людей, и удивляющийся, когда кто-то оказывается не продажным, а просто дорогим.
Встреча произошла через неделю после успешного завершения дела – Вершинин, собственник сети автосервисов «ВершинАвто», был другом клиента, которого Дима вытащил из-под обвинения, и пришёл по рекомендации. Кабинет Димы на Мясницкой – арендованный, небольшой, с окном на внутренний двор, – утром пах свежезаваренным чаем и Катиными духами: она только что закончила с документами для другого клиента и ушла, оставив после себя аромат, порядок в папках и записку на столе: «Позвони в БТИ, они опять потеряли справку. Целую».
Вершинин был из тех мужчин, чей возраст определяется не по лицу, а по рукам: лицо – моложавое, подтянутое, с загаром, выдающим регулярные поездки на юг, – а руки – тяжёлые, жилистые, с заусенцами, какие бывают у людей, начинавших с гаечного ключа. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и говорил с Димой тем тоном, который бизнесмены средней руки принимают за дружеский, а Дима принимал за то, чем он был: разведкой.
– Дмитрий Михайлович, я к вам не по делу. То есть по делу – но по другому. – Вершинин улыбнулся улыбкой человека, привыкшего, что его улыбки открывают двери. – Мне Черников рассказал, как вы работаете. И Постников. И ещё четверо. Знаете, что все говорят?
– Догадываюсь.
– Что вы всегда знаете, чем кончится. Каждый раз. Без исключений.
Дима промолчал – не потому что нечего было сказать, а потому что молчание в этот момент было единственно верным ответом, и он это знал. Молчание, в котором собеседник видит то, что хочет видеть: скромность, или загадочность, или подтверждение – что угодно, лишь бы не правду.
Вершинин наклонился вперёд, и его глаза – карие, острые, глаза человека, который считает деньги быстрее калькулятора – загорелись тем особым огнём, который Дима научился узнавать давно, ещё в Тольятти, ещё когда был молодым и менее уставшим: огнём человека, увидевшего инструмент и уже подсчитывающего прибыль.
– Представьте, Дмитрий Михайлович, если направить это на бизнес. Не суды – бизнес. Инвестиции, тендеры, кадровые решения. Вы бы стоили целого аналитического отдела. Я готов предложить постоянное сотрудничество. Контракт. Цифру назовёте сами.
Тишина в кабинете была другой, чем в зале суда: здесь она не давила – она ждала, как ждёт ловушка с открытой дверцей.
Дима посмотрел на Вершинина – долго, спокойно, тем взглядом, от которого некоторые свидетели начинали ёрзать на стуле, а некоторые – говорить правду, сами не понимая почему. Вершинин не ёрзал и правду не говорил, но огонь в его глазах чуть потускнел – не от страха, а от ощущения, смутного и необъяснимого, что он просит о чём-то, чего не понимает.
– Я подумаю, – сказал Дима с улыбкой, за которой стояло «нет» такой плотности, что его можно было бы резать ножом.
Вершинин ушёл, оставив визитку – глянцевую, с золотым тиснением, пахнущую типографской краской и амбициями. Дима положил её в ящик стола, к другим визиткам, которые никогда не доставал, и подумал о первом правиле: дар – только для защиты и помощи близким, не для выгоды.
Правило, записанное и сожжённое в девяносто втором, в другом городе, в другой жизни. Правило, которое он нарушал каждый день – потому что его дар приносил гонорары, и гонорары были выгодой, а выгода была нарушением, и это нарушение было необходимостью, потому что семью нужно кормить, детей – одевать, а «подушку» – наполнять.
Он открыл зелёную тетрадь, нашёл чистую страницу и записал, коротко, как протокол:
Кравцова позвонила в октябре, в среду, когда Дима забирал Таню из школы – Катя была на встрече с клиентом, а Таня после шести уроков и факультатива по литературе выглядела так, словно её пропустили через стиральную машину: бледная, с тенями под глазами и привычкой тереть виски, которая означала, что скафандр трещал весь день, и двадцать восемь подростковых мозгов орали каждый своё, и Ахматова не помогала, и даже Бродский, обычно работающий как ментальный бронежилет, сегодня давал осечку.
Таня сидела на заднем сиденье Ford Focus, привалившись виском к стеклу, и телефон в кармане Диминого пиджака зазвонил, когда они стояли в пробке на Профсоюзной – бесконечной, бессмысленной, составленной из машин, каждая из которых была маленьким мирком с радио, запахом ёлочки-освежителя и водителем, думающим о своём.
– Лариса Николаевна, – сказал Дима, увидев номер, и Таня на заднем сиденье чуть повернула голову, но не открыла глаз: она слышала имя, знала, кто это, и знала, что отец скажет ей потом то, что можно сказать, а остальное – оставит в зелёной тетради.
– Дмитрий Михайлович, – Кравцова говорила тише обычного, и в её голосе, за привычной виолончельной глубиной, проступала новая нота, похожая на тень от облака: не темнота, но предупреждение о ней. – Коротко. Крюков перешёл на новый уровень. Мягкий мониторинг – подтверждено. Несколько семей из нашего круга – под наблюдением. Не слежка, не давление – скорее, инвентаризация. Он знает, кто где. И хочет, чтобы мы знали, что он знает.