Дмитрий Колесниченко – Непростые дети. Другой берег (страница 11)

– Мы в прошлом году реферат писали, – сказала она, и голос был уже её, нормальный, с лёгкой ноткой учтивости, которую Дима назвал бы «тон свидетеля, уверенного в показаниях». – По источникам шестнадцатого века. Нестеренко, «Иконостасы Северо-Восточной Руси», девяносто четвёртый год, приложение. Там было косвенное упоминание – через опись имущества Никольского придела. Мелким шрифтом.

Она не знала, существует ли этот источник. Имя «Нестеренко» всплыло само – откуда-то из тех глубин, где знание живёт без ярлыков и каталожных номеров, – и прозвучало с такой уверенностью, что экскурсовод кивнула, поджав губы, и вернулась к лекции, бормоча что-то о «замечательной подготовке современных школьников».

За спиной одноклассника, слева, мелькнул жест: Таня – ладонь горизонтально вниз. Рядом чужие, осторожно. Тая едва заметно кивнула. Потом – мизинец вбок от Тани. Тая ответила тем же, и обе чуть-чуть улыбнулись, потому что ситуация была абсурдной: ясновидящая в музее, как пироман на бензоколонке.

На обратном пути, в автобусе, который пах бензином ещё гуще, чем по дороге сюда, Таня села рядом с Таей и шепнула, почти не размыкая губ:

– Нестеренко?

– Первое, что пришло в голову.

– А если проверят?

– В интернете «Иконостасы Северо-Восточной Руси» выдаёт три результата. Все – библиографические ссылки без полного текста. Никто не поедет в Ленинку ради одной детали.

– Логично, – сказала Таня Таиной интонацией.

– Это моё слово, – Тая улыбнулась.

– Громко думаешь, – ответила Таня и натянула наушники, из которых просочился тонкий голос Земфиры, едва различимый за гулом мотора.

Алёна сидела через два ряда впереди. Не оборачивалась. Но колпачок ручки, который она грызла, треснул пополам, и Алёна, посмотрев на обломки, аккуратно убрала их в карман – как улику.

На контрольной по алгебре Таня списала – не с бумажки, не у соседа, не из учебника, спрятанного под партой: она списала из головы Ольги Петровны, и это было одновременно проще и страшнее любой шпаргалки. Ольга Петровна, седовласая и строгая, с привычкой расхаживать между рядами, как надзиратель в тюрьме, проверяла работу Серёжи Ларина за соседней партой, и в её голове – чётко, ярко, как текст на экране – вспыхнуло: формула, подстановка, ответ. Правильно. Молодец, Ларин. И Таня записала – автоматически, как диктант, рука сама выводила цифры, привычная к этому движению, пальцы знали дорогу от мысли к бумаге, от чужой мысли к своей тетради.

Потом она остановилась. Ручка замерла. Таня посмотрела на свою тетрадь, на ровные строчки, на безупречное решение, которое ей не принадлежало, и почувствовала тот привычный привкус во рту – не горечь, не стыд, скорее, привкус металла, как от монетки, положенной на язык, – привкус, который появлялся каждый раз, когда чужое знание становилось её собственным без спроса.

Она взяла ручку, вернулась к третьей строке и нарочно перенесла минус не в ту сторону. Ошибка – мелкая, правдоподобная, из тех, что делают все, кто торопится. Потом пересчитала: ответ изменился. Неправильный. Красивый, убедительный, но неправильный.

Четвёрка вместо пятёрки. Цена серой мышки – один балл. Ежедневная мелкая ложь, направленная не наружу, а внутрь: ты можешь быть лучше, но не должна; ты знаешь больше, но молчишь; ты слышишь всех, но притворяешься глухой.

Ольга Петровна вернула тетрадь через два дня, и на полях красной ручкой было написано: «Невнимательность! – 4». Таня спрятала тетрадь в рюкзак и подумала строчку, которая потом, вечером, ляжет в блокнот: «Единственный человек, который ставит себе тройки, чтобы не получить пять. Цирк наоборот. Акробат, притворяющийся зрителем».

За ужином Дима поднял бровь, когда Таня сообщила про четвёрку.

– Доказательная база, – сказал он, и это звучало как вопрос без вопросительного знака.

– Перенесла минус, – ответила Таня, накалывая на вилку пельмень с преувеличенной тщательностью.

– Специально?

Таня посмотрела на отца. Он знал. Она знала, что он знал. Знание гудело между ними, как провод под напряжением, – не опасно, просто ощутимо.

– Серая мышка, – сказала она. – Первое правило.

Дима кивнул – медленно, тяжело, кивком человека, который одобряет решение и одновременно ненавидит причину, по которой оно необходимо. Катя, не поднимая глаз от тарелки, произнесла:

– Нормальным языком: ты намеренно ошиблась, чтобы не привлекать внимание. Так?

– Так.

– Четвёрка – нормальная оценка, – сказала Катя, и в её голосе было что-то, что не считывалось ни даром, ни интуицией – только опытом матери, которая двенадцать лет наблюдает, как её дети прячут лучшее в себе, и каждый раз решает, стоит ли об этом говорить. – Четвёрка – отличная оценка. Просто… иногда мне хочется, чтобы вы получали свои пятёрки. По-настоящему.

Таня фыркнула, не поднимая глаз от пельменя, и Тая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Таня опередила её:

– Тай, ну ты хоть предупреждай.

– Если бы я предупреждала, это было бы не видение, а расписание.

– Расписание у нас и так есть. Только по нему живёт не мир, а наши нервные клетки.

– Зато теперь знаем, что у тополей тоже есть чувство юмора.

– Это ты про сломанную ветку?

– Ага. Пожила, подумала и отвалилась.

– Очень в твоём стиле всё обосновывать.

– Я не обосновываю. Я фиксирую.

– Как папа?

– Как папа. Только без тетради, и это, если честно, досадный пробел.

– Меня сейчас устроило бы любое дерево, которое не падает в ближайшие трое суток.

– Тогда держись подальше от фантазии, она у меня пока без тормозов.

– Повезло тебе. Я их иногда забываю прятать.

Тая, через стол, подняла мизинец. Таня ответила тем же. Катя этого не видела – или видела, но решила не замечать, потому что замечать всё в этой семье было привилегией, которую она сознательно уступала тем, кому замечать было не по выбору.

Алёна Волкова не вела список в блокноте. Пока.

Она вела его в голове, и этот список был похож на стенгазету, которую вывешивают в школьном коридоре перед праздником: пёстрый, разрозненный, с вырезками из разных случаев, склеенных не логикой, а ощущением, что все они – части одной картины, которую она пока не умеет собрать.

Пункт первый: Тая никогда не попадала под «неожиданную» контрольную – всегда была готова. Совпадение? Возможно. Отличницы бывают. Но Тая не была зубрилкой: она читала Коэльо на уроках, рисовала на полях тетрадей и явно не тратила вечера на повторение теорем.

Пункт второй: Таня угадывала звонящего, не глядя на экран Nokia. Каждый раз. Без исключений. «У меня на разных номерах разные вибрации», – объясняла Таня, и объяснение было правдоподобным, если не задумываться о том, что на их Nokia 3310 вибрация была одна – монотонная, как зубная бор-машина.

Пункт третий: экскурсия в Третьяковскую. Мастер Фёдор. Тысяча четыреста семьдесят второй. «Нестеренко, приложение, мелким шрифтом». Алёна не поленилась – вечером, дома, набрала в поисковике Яндекса «Нестеренко Иконостасы Северо-Восточной Руси». Три результата: две библиографических ссылки в базе данных Российской государственной библиотеки и одно упоминание в каталоге букинистического магазина в Воронеже. Полный текст – нигде. Тая была права: никто не поедет в библиотеку ради одной детали. Но Алёна запомнила, что Тая это знала – знала, что не проверят, знала заранее, и была спокойна, как шахматист, который просчитал партию на пять ходов вперёд.

Пункт четвёртый – и этот пункт был свежим, вчерашним, ещё тёплым: обе сестры реагировали на события за долю секунды до того, как те происходили. На физкультуре Таня отклонилась от мяча, который прилетел из-за спины, – отклонилась за мгновение до удара, плавно и точно, словно видела затылком. «Рефлексы», – сказала Таня. На перемене Тая встала и отошла от подоконника за секунду до того, как створка, плохо закреплённая, распахнулась от порыва ветра. «Сквозняк почувствовала», – сказала Тая. Объяснения были безупречны. Но Алёна чувствовала то, что чувствует каждый хороший наблюдатель: не дыру в логике, а ритм. Слишком много совпадений. Слишком плавно. Слишком вовремя.

Она сидела в школьном буфете, в углу, с пластиковым стаканчиком чая – сорок копеек, кипяток и пакетик, – и смотрела на сестёр через три столика, и думала о том, что хорошая дружба – это когда ты принимаешь человека целиком, включая то, что он прячет. Но хорошая дружба – это и когда ты замечаешь, что он прячет, и не делаешь вид, что нет.

Колпачок новой ручки – третий за месяц – уже был надкусан.

Однажды Алёна спросила Таню в лоб. На перемене, у подоконника второго этажа, где стояли горшки с засохшим хлорофитумом и пахло мелом.

– Ты что, мысли читаешь?

Она спросила так, словно сама не верила в свой вопрос и одновременно боялась, что поверит, – с лёгким смешком, с прищуром, с интонацией «я шучу, но если ты вдруг ответишь серьёзно – я готова».

Таня рассмеялась. Смех был отрепетированным – лёгким, небрежным, из тех, что звучат на автомате, потому что были придуманы именно для таких моментов: не слишком весёлым, чтобы не выглядеть нервным, не слишком тихим, чтобы не выглядеть уклончивым.

– Если бы я читала мысли, – сказала Таня, – я бы уже выиграла лотерею и жила бы на Мальдивах. А не сидела тут, в школе, с четвёркой по алгебре.

Алёна засмеялась в ответ. Искренне, тепло – так смеются над хорошей шуткой. Но в глазах – тех самых глазах, которые замечали сломанные колпачки и несуществующих Нестеренко, – вопрос остался. Вопрос не уходил. Вопрос ждал.