Дмитрий Колесниченко – Непростые дети. Другой берег (страница 1)

Дмитрий Колесниченко

Непростые дети. Другой берег

От автора

Эта история началась с тишины.

Не с той, что бывает, когда в комнате просто перестают говорить. А с другой – той, что приходит в момент, когда вдруг понимаешь: человек напротив знает о тебе больше, чем ты сам, и молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому, что одно сказанное слово изменит всё.

Первая книга была о пробуждении. О семье, которая поняла: её дети – другие, и решила не отдавать их миру, который ещё не готов. Спрятать. Защитить. Стать крепостью.

Но дети растут. И крепости тоже.

Вторая книга – о том, что происходит, когда стены, построенные на десять лет, начинают жать. Когда дочери вырастают и хотят не только прятаться, но и понять себя, свой дар, свою цену. Когда мальчик пишет стихи, а ты слышишь, что он думает на самом деле. Когда касаешься музейной иконы и произносишь вслух то, чего нет ни в одном каталоге. Когда по всей стране чудеса продают по три тысячи за сеанс, а ты настоящая – и именно поэтому тебе нельзя.

Это книга о Москве двухтысячных: о полифонических рингтонах, живых журналах, латте за сто двадцать рублей и «Битве экстрасенсов» в прайм-тайм. О времени, когда мир начал сжиматься – камеры в каждом кармане, следы в каждом блоге – и тем, кто живёт тайной, воздуха стало меньше.

Но прежде всего это книга о семье. О муже, который знает будущее и откладывает деньги «на всякий случай». О жене, которая держит всё вместе без единой сверхъестественной способности – одной любовью и железной волей. О старшей дочери, нашедшей щит в философии, и о младшей, спрятавшейся в стихах. О пельменях, которые подгорают, пока телепатка уже предупреждает маму. О подруге, которая два года вела список странностей и однажды задала вопрос, на который нельзя ответить. И о другом береге – далёком, туманном, пахнущем вереском и морем, – где, может быть, быть собой наконец перестанет быть опасным.

Семья Голубевых не выбирала свои дары. Но она выбрала друг друга.

Иногда этого достаточно. Иногда – нет. Откройте и всё узнаете.

Глава 1. Новый отсчёт

Каждый момент жизни создан вашими же мыслями.

Клёны горели.

Не метафорически, не книжно – по-настоящему: каждый лист был отдельным огоньком, рыжим, алым, медно-жёлтым, и все вместе они складывались в тихий пожар, от которого не хотелось спасаться. Тая стояла у окна босиком, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на парк через дорогу – на газон, засыпанный листьями, мокрыми после ночного дождя, на лавочку с облупившейся зелёной краской, на бабушку в бордовом берете, которая выгуливала таксу, и такса тянула поводок к луже с таким отчаянием, словно в этой луже скрывался смысл её маленькой собачьей жизни.

Воскресное утро, начало октября. Москва пахла дымом от первых костров – кто-то во дворах жёг листву, несмотря на запреты, – и мокрой землёй, и чем-то ещё, чему нет названия: остывающим летом, наверное, или надвигающимся ноябрём. Свет лежал на крышах длинными прозрачными полосами, косой и ленивый, как бывает только в октябре, когда солнце уже не старается, а просто присутствует, и каждая капля на перилах балкона вспыхивала крошечным фонарём – и гасла, стоило моргнуть.

Тая смотрела на всё это просто глазами.

Без видений. Без вспышек чужих историй, прилетающих через пальцы, через подошвы, через случайно задетый чужой локоть в метро. Без прозрачных наслоений прошлого, которые превращали любой предмет в кинотеатр, где показывали фильм, на который ты не покупала билет. Просто четырнадцатилетняя девочка у окна, в растянутой домашней футболке и папиных шерстяных носках. Просто осень.

Бывают минуты, думала Тая, когда мир красив настолько, что дар в нём лишний. Когда всё и так кричит – цветом, светом, движением таксы к луже, – и добавлять к этому нечего. Эйнштейн говорил: есть два способа прожить жизнь – будто чудес не существует или будто кругом одни чудеса. В такое утро второй способ не требовал никаких усилий.

Потом из кухни раздался грохот: Таня уронила кружку, судя по звуку, ту самую, с надписью «Лучшей маме на свете», подаренную на восьмое марта, – и минута кончилась, как кончаются все минуты: без предупреждения, без титров, щелчком, после которого ты снова внутри обычного дня.

Тая отошла от окна, сунула руки в карманы – привычка, которая за последний год стала второй натурой, – и пошла узнавать, уцелела ли кружка, и если нет, то будет ли мама расстроена или сделает вид, что не расстроена, что гораздо хуже.

Кружка уцелела. Мама – тоже.

Катя сидела за кухонным столом над стопкой документов, придерживая волосы заколкой-крабом, которая вечно сползала на затылок, и пила остывший кофе из другой кружки – белой, безымянной, купленной в «Ашане» за девятнадцать рублей. Перед ней лежала раскрытая папка, и по тому, как мама водила ручкой по полям, подчёркивая и ставя восклицательные знаки, Тая поняла: дело сложное, но интересное, из тех, которые мама называла «с изюминой».

– Доброе утро, – сказала Тая, обходя Таню, которая собирала с пола осколки не кружки, а блюдца (значит, мамина кружка пережила ещё одно воскресенье), и заглянула в папку через плечо. – Арбитраж?

– Не подглядывай, – Катя закрыла папку ладонью, но не сердито, а по привычке. – И да, арбитраж. Твой отец взялся за ООО «Стройинвест», и там такое… – она осеклась, посмотрела на дочерей и закончила нейтрально: – В общем, там нужна хорошая доказательная база.

– Ты сейчас прямо как папа, – заметила Таня, ссыпая осколки в мусорное ведро. – «Доказательная база». Вы скоро начнёте фразы друг за друга заканчивать.

– Мы уже начали, – Катя отпила кофе и поморщилась: совсем остыл. – Лет десять назад.

За последний год их с Димой связка превратилась в нечто, чему Катя не могла подобрать слова – или, точнее, могла, но все слова казались слишком громкими. Они работали как часовой механизм: Катя держала бумаги, клиентов и повседневный шум, Дима – тот странный внутренний ритм, по которому он безошибочно выбирал дела. Со стороны это выглядело как опыт, талант и удача, а на деле было знание, которое не спрашивает разрешения.

Дима брал всё более крупные дела и ни одного не проигрывал, потому что брался только за те, где победа была неизбежна. В юридических кругах уже ходила шутка: «Голубев не адвокат – Голубев пророк в галстуке». Дима на эту шутку улыбался так, как улыбается фокусник, когда зрители пытаются угадать, в каком рукаве спрятан кролик.

Сам он появился на кухне через полчаса – выбритый, в воскресной рубашке с расстёгнутым воротом, с зелёной тетрадью под мышкой. Тетрадь была четвёртой по счёту с девяносто первого года: обложка уже потёрта, хотя начата в прошлом году, углы загнулись, на корешке – пятно от кофе, похожее на карту несуществующего острова. Дима положил её на холодильник – всегда на холодильник, – налил себе чаю, поцеловал Катю в макушку и сел напротив, пододвинув к себе сахарницу.

– Суд удаляется на совещание, – сообщил он, имея в виду, что после чая закроется в кабинете и будет думать.

– Завтрак, – ответила Катя тоном, не терпящим апелляций. – Потом совещание.

– Принимается, – Дима поднял кружку, как судья – молоток.

– Ты опять всё тащишь на себе, да?

– Не всё. Только то, что имеет привычку взрываться, если его оставить без присмотра.

– Утешил. Я уже почти расслабилась.

– Катя, у нас дом, а не склад с порохом.

– Иногда по ощущениям – именно склад.

– Тогда тем более хорошо, что я рядом.

– Рядом ты всегда. Вопрос в том, с чем именно.

– С тем, что не люблю отдавать чужим рукам.

– Это ты сейчас про дело или про девочек?

– Я сейчас, как видишь, про всё сразу.

– Вот это у тебя и называется «без паники»?

– У меня это называется «работает».

– Ненавижу твоё «работает».

– Знаю. Но оно держит.

Тая наблюдала за ними от дверного косяка, привалившись плечом к стене. Руки – в карманах. Лёгкая улыбка, которую посторонний принял бы за рассеянность, а на самом деле – за внимание, острое и бережное одновременно. Она любила эти воскресные утра, когда семья была в сборе, когда мир за окном горел рыжим, а мир внутри пах кофе и хлебными тостами, и никто никуда не торопился, и ничего не болело.

Таня, проходя мимо сестры, коснулась её локтя – коротко, как знак: раскрытая ладонь внизу, у бедра, невидимая для родителей. «Нормально». Тая ответила тем же.

Москва была не Тольятти – это Тая поняла окончательно через три недели после начала учебного года, когда учительница истории Маргарита Павловна вызвала её к доске и попросила рассказать о причинах русско-японской войны.

Тая рассказала – и в целом всё бы сошло за обычный ответ, если бы не детали.

– Откуда ты знаешь про записку Безобразова? – Маргарита Павловна поправила очки с такой подозрительностью, словно Тая только что процитировала засекреченный архив. – Это не в учебнике.

Двадцать восемь голов повернулись к Тае. Двадцать восемь пар глаз – и в каждой паре, если присмотреться, разное: любопытство, скука, тихая зависть, безразличие, интерес Алёны Волковой, острый и цепкий, как рыболовный крючок.

– Реферат, – сказала Тая спокойно. – Из «Вопросов истории». Библиотека.

Второе правило: если выделилась – объясни. Несуществующий реферат, несуществующий журнал, точнее – журнал существовал, но Тая в него не заглядывала: она просто знала про записку, потому что в прошлом месяце в букинистическом на Покровке случайно коснулась старой карты Маньчжурии и увидела – на секунду, как вспышку – кабинет, человека в мундире, почерк, летящий по бумаге, и дату: 1903. Но этого Маргарите Павловне знать было не нужно.