Дмитрий Карпин – Тайна Черной пирамиды (страница 10)

«Интересно, почему отец совсем не занимался усадьбой? — подумал Владимир. — Да и управляющий поместьем куда смотрит?! Ох, задам я ему!»

Владимир вспомнил, как здесь когда-то казалось так хорошо и уютно. Тогда, еще до службы в полку, когда он был совсем еще мальчишкой и лазил по крышам и деревьям, а крепостной дядька Игнат, приставленный к нему в услужение, бегал за юным барином и лишь причитал; тогда, когда еще была жива матушка, и даже строгий отец вроде бы не бранился так строго и не помышлял о отправке сына на Кавказ; тогда, здесь казалось совсем по-другому: так хорошо и по-детски спокойно.

На Волкова вдруг что-то накатило. Он не видел свое родное гнездо или стаю, как сегодня выразилась Аня, пять долгих лет. Стало вдруг очень грустно или nostalgie[4], как говорят итальянцы. Ком подступил к горлу. Но Владимир уже давно заставил себя принять, что все это в прошлом. Хотя взирать на то, во что превратилось поместье, все равно оказалось грустно.

«Куда только смотрит этот пройдоха, управляющий?!»

— Игнат, — подозвал Волков своего верного крепостного, разгружавшего экипаж.

— Да, барин? — отозвался слуга, стягивая огромный чемодан с крыши повозки себе на плечи.

— Ты писал в поместье, что мы приедем?

— Никак нет, барин, — опуская чемодан на землю и садясь сам возле него, произнес Игнат. Он потер лоб, вздохнул и добавил. — Я решил, что неожиданной приезд будет лучше для порядку там и прочего…

— Верно решил. Слушай, бросай это дело, — Волков кивнул на чемоданы. — Негоже моему личному холопу этим заниматься. Пойдем лучше поглядим, что дома делается. Я, как-никак пять лет здесь не был.

— Пойдемте, барин, — с радостью отозвался Игнат. Он тут же поднялся и начал отряхать штаны в том самом месте, на котором сидел.

Волков повернулся и резко опустил трость на землю, отчего металлический кончик громко ударился о какой-то камень. Владимир нахмурился:

— Еще и камни какие-то под ногами. И где это хочется знать мне управляющий, почему это нас никто даже и не встречает?

Владимир, постукивая тростью, побрел в сторону дома, Игнат устремился за ним. В окнах первого этажа горел свет. Барин направился прямо к главному входу. Подойдя, он постучал отполированным серебряным набалдашником в виде головы волка в дверь. Через минуту ему открыли. Перед Волковым стоял молодой рыжеволосый парень, Владимир отодвинул его в сторону тростью и прошел внутрь дома. Парень только рот открыл и с удивлением уставился на молодого барина.

В прихожей Волков увидел толстую бабу Авдотью ключницу, она всплеснула руками и как блаженная завопила:

— Слава тебе господи, барин наш родненький приехал!

— Тихо, тихо, — повелительно сказал Волков. — Здравствуй, Авдотья. Где этот пройдоха, управляющий, и почему усадьба в таком запустении?

— Этого я не ведаю, — сказала ключница. — А Митяй Пафнутич в гостиной с ипостатом борется.

— С каким таким ипостатом? — удивился Владимир.

— Ну, с этим иноземным! Приехал сюда, сказал, что память батюшки вашего покойного Михаила Андреевича, царство ему небесное, почтить хочет, а сам все пьянствует да гуляет. Третий день выгнать не можем! — запричитала Авдотья, разве что не расплакалась.

— Ну, полно, полно! Показывай мне, кто такой здесь без моего ведома распоряжается, — усмехнулся Владимир.

Ключница кивнула в сторону гостиной, из которой доносились громкие голоса. Волков направился туда, Авдотья робко засеменила следом.

— …А я вам говорю, что вы и так уже наполовину опорожнили хозяйский погреб! Что я юному барину скажу, когда он приедет?! — доносился из гостиной голос управляющего.

— Ах, ты, perro viejo[5], да я нянчился с твоим барином с семи лет, я был другом его отца. А когда приехал почтить его память, мне даже кубка вина поднести не могут! — взревел второй собеседник явно не трезвым голосом.

— Вы уже третий день здесь пьянствуете! — возразил управляющий.

— Culo estúpido[6], я поминаю твоего покойного господина. Так что тащи мне вина, пока я не насадил тебя на свою шпагу.

Раздался звук вынимаемого из ножен клинка. В этот момент Волков вошел в гостиную и увидел посреди комнаты остолбеневшего Митяя — крепостного мужичка, обученного грамоте, и заведующего делами в поместье. Напротив управляющего с вынутой из ножен шпагой стоял высокий и уже немолодой мужчина с черными волосами, кое-где уже затронутых пепельной сединой, тоненькими усиками и меленькой бородкой под нижней губой, какую носили многие испанцы. Своим захмелевшим, но все равно хитрым и острым взглядом он уставился на Владимира и медленно опустил шпагу.

— Мартин де Вилья, позволь в этом доме решать мне, кого стоит насаживать на шпагу, а кого нет, — спокойно произнес Волков.

— Барин, молодой барин приехал, — тут же запричитал Митяй и просяще бухнулся на колени. — Защитите меня от этого изверга, молодой хозяин, третий день уже весь дом в страхе держит, приехал, распоряжается тут, видите ли, пьянствует, весь погреб опорожнил, а мы ведь бегаем, подчиняемся, слово ему Ироду проклятому сказать боимся …

Управляющий с надеждой посмотрел на барина, а потом с содроганием покосился на испанца, стоящего позади с занесенной над его головой шпагой.

Владимир сделал шаг вперед и строго посмотрел на де Вилью.

— Значит, ты все еще жив, старый плут?! — сказал он. — Кто тебе дал право распоряжаться в моем доме?

— Как только узнал я, что твой отец умер, я тут же приехал почтить его память, неблагодарный cachorro[7], - возмутился Мартин. — И что я узнал, когда явился сюда?! Что сын моего друга, которому должно страдать у гроба отца, прохлаждается где-то в Париже, в этом городе вертепа и разврата, а к могиле отца вовсе и не торопится. А мне un viejo amigo[8], который отдал десять лет своей жизни, обучая тебя засранца, в этом доме даже не могут поднести должного количества вина, чтобы я смог утешить свое горе!..

— Все, что я могу сказать на это, Мартин, — глядя прямо в глаза испанцу, произнес Владимир, — это то, что я тоже очень рад тебя видеть, — безмятежно улыбнувшись, закончил он.

Испанец помедлил секунду, а потом неожиданно расхохотался и, убрав в ножны шпагу, дружески похлопал по плечу своего былого ученика.

— Я смотрю, юный волчонок возмужал, — хохотнул Мартин. — Стал настоящим взрослым волком, уже и зубки научился скалить?

— У тебя и научился, — сказал Владимир, а затем посмотрел на удивленного Митяя, все еще сидевшего на полу посреди комнаты. — Ну, и что ты сидишь? Уже давно было пора распорядиться принести нам вина и еды, я проголодался с дороги. Да поживей!

Митяй тут же зашевелился, поднялся, а Владимир напротив опустился на диван и положил на стол, стоящий рядом, трость, перчатки и цилиндр.

— Эх, возьмусь я за вас, — добавил он. — Ты все понял, Митяй?

Управляющий кивнул.

— Тогда ступай.

Митяй тут же поспешил выполнить поручение, и скрылся из виду, забрав с собой старую ключницу Авдотью.

— Игнат, ты тоже можешь быть свободен, — продолжил Владимир, обратившись к личному слуге, все это время стоящему рядом и с интересом взирающему на все происходящее. — Сходи навести родных, знакомых, напейся, если хочешь. А коли вдруг понадобишься, я прикажу отыскать тебя.

— Спасибо, ваше благородие, — поклонился Игнат. — Навестить родных мне и в самом деле ой как хочется. Как-никак пять лет их не видел, а все с вами на чужбинушке мучился.

— Ну, не так-то ты там и мучился, пройдоха, — усмехнулся Владимир. — Ну, хорошо, ступай.

И Игнат тоже ушел, а испанец опустился на диван возле Волкова.

— Я вижу, ты совсем не торопился к могиле отца, — с укоризной сказал он.

— Почему же, я приехал, как смог, — отозвался молодой барин.

— Отчего же тогда я приехал раньше? — парировал испанец.

— Не знаю, — отмахнулся Волков. — Время странная штука, для одних оно течет медленнее для других быстрее. Плюс ко всему меня задержали неотложные дела в Петербурге.

— Дела, которые важнее дани последней памяти твоему отцу?! — удивился Мартин и взмахнул рукой для усиления эффекта.

— Не надо превращать все в пафос, дорогой мой наставник, — произнес Владимир. — Ты сам знаешь, что отец не шибко-то и любил меня, иначе он не отправил бы меня на эту проклятую войну.

— Ты неправ, — парировал Мартин. — Твой отец был благородным человеком, и он любил тебя и хотел, чтобы ты стал настоящим мужчиной, иначе бы он не отправил тебя на эту войну.

— Что-то не слишком-то убедительно это звучит, — усмехнулся Владимир.

— Вздор! — вскричал испанец. — Да, отец был к тебе строг, но лишь потому, что он любил тебя и не хотел, чтобы ты стал тряпкой. Мой отец был borracho[9] и постоянно избивал меня, но даже он любил меня, а все его нападки были лишь для того, чтобы закалить мой характер.

— И как я понимаю, это ему вполне удалось.

— Конечно! Плох тот отец, что никогда не бьет своего сына!

— У нас в России тоже принято говорить: бьет — значит любит.

— Верно, говорят!

— Но мой отец не шибко то и бил меня, эту привилегию он отводил тебе, и твои тумаки по сей день крепко засели в моей памяти.

— Зато мои побои помогли закрепить в тебя мою науку, — назидательно сказал Мартин. — Надеюсь, ты еще не забыл, как держать шпагу?

— Нет, твоя наука крепко отпечаталась у меня в мозгу, так же как и пряжка твоего ремня на моих ягодицах.

— Ха-ха-ха, — расхохотался испанец и растрепал Волкову волосы. — Как же я скучал по тебе, вздорный мальчишка. Даже по твоим хитрым проделкам.