Дмитрий Карпин – Мы – попаданцы, спасаем мир (страница 48)

И никакой справедливости, никакого равенства и тем более братства в этом далеко не дивном новом мире нет: женщина стала вещью, слабый – рабом, все вернулось к изначальным истокам. Хотя иногда все же кто-то задумывается о совести и, пытаясь найти лучшую долю, бежит в пустыню от своих господ. Чаще таких ловят и делают рабами, но иногда некоторым удается спастись, и так случается, что эти бедные и обездоленные люди, если не гибнут в пустыне от магии джиннов, находят друг друга, объединяются и делают первые скромные попытки жить по совести. Жить по совести в мире, где заветы справедливости, равенства и братства забыты и нет никого, кто бы мог напомнить о них.

Видения вдруг обрываются, и он – старший майор госбезопасности, нет не так, бывший старший майор, а ныне простой попаданец в будущее Кир Бахчисараев наконец ощущает под ногами твердую поверхность, а затем содержимое желудка просится наружу. Но он сглатывает. Не хочется показывать слабость… А впрочем, перед кем ее тут показывать?

Кир огляделся. Ничего, кроме песчаных барханов ржавого цвета в округе не наблюдалось, но он все же сглотнул, все равно блевать было нечем, поскольку кроме водки вчера он ничего в себя не вкидывал. Вчера именно водка была его топливом, о чем сегодня пришлось сильно пожалеть. Голова побаливала, на мозг давила тяжесть, вдобавок ко всему солнце со своими искусственными собратьями спутниками-зеркалами прямо испепеляло, а он, как назло, в этом дурацком черном кожаном пиджаке. Кир зашарил по карманам, во внутреннем лежала фляжка, он потряс ее – ровно глоток водки. Недолго думая, бывший майор госбезопасности опорожнил ее содержимое, после чего откинул фляжку в сторону и зашагал вперед в неизвестность, глубоко погружаясь лакированными туфлями в раскаленный марсианский песок.

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов, – запел он, чтобы хоть чуть-чуть подбодрить себя в этой поистине безвыходной ситуации.

С большим трудом, но он все же разжал веки. Глиномазаная стена, словно в хибарке африканского туземца племени тумба-юмба, встретила его без особого радушия. Кир повернул голову: окно, но без стекла, зато с внутренними ставнями, чтобы проветривать помещение жарким днем и защищать от холодного ветра в суровую марсианскую ночь. Сам же он лежал на кровати, вполне приличной, матрац, правда, немного кололся и, похоже, был набит соломой. От тяжелого кожаного пиджака кто-то избавил, обувь тоже сняли, оставив бывшего майора госбезопасности в одной рубашке и брюках.

Вдруг в дверях мелькнула тень. Кир повернул голову и увидел девушку. Простую русскую девушку: русая коса через плечо, большие голубые глаза и алые, еще по-девичьи пухлые губки. Одежда тоже соответствовала образу: длинное пыльно-белое платье, красный поясок и лапти. «Лапти? Блюмкин меня отдери! Я их в музее истории пролетариата последний раз видел, – подумал Кир. – Не хватает только венка из одуванчиков в волосах». В руках девушка держала поднос, который тут же выскользнул из ее ладошек, как только молодка поняла, что гость с интересом смотрит на нее: алюминиевая кружка и тарелка со звоном покатились по полу. А сама девушка вдруг воскликнула:

– Ой, мамочки! Тятя, тятя, он проснулся, – и с криком побежала прочь.

«Так, соображай, Кир, соображай. Быстро соображай в три-пятнадцать соображай. Надо подготовиться к тому, что тебя сейчас может здесь ждать, в этом чертовом мире антиутопичного Марса. – А в том, что это был именно он, мир этого самого антиутопичного Марса, бывший старший майор госбезопасности не сомневался. Алюминиевая посуда и странное жилище без стеклянных окон отлично говорили о том, что это место никак не могло быть крестьянской избой где-нибудь в эпоху древней Руси. Последнее, что он помнил, как, истекая силами, брел по раскаленному песку красной пустыни, изнывая от зноя и жажды, шел вперед, преодолевая один бархан за другим, но за каждым новым барханом был следующий, а затем провал – провал в памяти. И вот он здесь! А здесь это где? Хороший вопрос! Явно я не в лагере, но вот у тех или у этих?»

Тут в прихожей послышался скрип двери, а затем спешащие шаги, и еще через секунду в комнату вбежали трое мужчин, за ними с робостью и осторожностью та самая молодка, впрочем, взгляд ее из-под черных, похоже, подведенных сажей бровей постреливал в Кира с большим интересом.

– Здравствуй, мил человек. Рад видеть тебя в добром здравии. Я Алексий, хозяин этого дома, – заговорил самый старший из мужиков, по виду самый настоящий крестьянский голова: седая борода лопатой, волосы длинные на прямой пробор, лоб перевязан шнурком, одет в косоворотку, а в руке посох. Товарищи ему под стать, тоже бородатые детины, но еще молодые, зато здоровые. Но в случае чего, Кир знал, что легко с ними справится, оружия на виду ни у кого не было, если не считать увесистого посоха. – А это мои сыновья: Ванька, да Гришка и дочка Аленка. А теперь говори ты, мил человек, кто ты есть и чьих будешь?

– Я никто, – оценив все детали и обстоятельства заговорил бывший кагэбэшник, решив, что он сделал правильные выводы об этих людях. – Просто беглец… – пауза, цепкий взгляд в сторону сурового головы, морщины на лбу которого слегка разгладились, и тогда Кир продолжил: – Беглец из ужасного места, места, где законы жизни осточертели мне, как банный лист.

Мужики переглянулись, один одобрительно кивнул, другой, напротив, покачал головой, но Алексий ничего им не ответил и вновь воззрился на невольного гостя:

– И что же это за ужасное место?

– Трудовой лагерь, – сухо произнес Кир и опустил взгляд вниз, как бы показывая всю тяжесть своих воспоминаний, связанных с этим местом. На самом же деле исподлобья взглянул на присутствующих и оценил их реакцию: молодка с сочувствием на него поглядела, голова остался эмоционально не читаем, а вот самый молодой – то ли Васька, то ли Гришка – вдруг взвизгнул:

– Так он из владык пустоши, я так и думал. Наверняка он неспроста здесь, наверняка он шпион! Надо допросить его с пристрастием! Тятя, отдай его мне с братом, а уж мы…

– Молчи, дурень, – махнул на молодого голова. – И не суди о яблоке по сухому древу, на котором оно выросло. Дед твой тоже из лагеря сбежал и общину основал с другими такими же беглецами. Лагерь – это не клеймо. Так и этот человек не шпион. Нашли его в пустыне, полумертвого, без воды, без еды, без машины – слишком опасно и хитро такое для владык пустоши. Да и глаза его – глаза человека, что не несет зла, – мужик с посохом перевел взгляд на Кира, внимательно вгляделся в него и добавил: – Хотя и не договаривает он многое.

Молодой зыркнул на отца, затем повернулся к бывшему майору госбезопасности и вдруг вцепился в ворот его рубахи и затряс.

– А ну говори, что ты утаиваешь? А то вытащу тебя на улицу и розгами высеку!

Лишь благодаря стальной, тренированной годами выдержке, Кир Бахчисараев сдержался, а ведь так хотелось шлепнуть нахалу ладонями по ушным раковинам, а затем размозжить лбом носовую перегородку, да так, чтобы кровь брызнула, чтобы молодчик полностью потерял ориентацию в пространстве и уже навсегда понял, что с новым гостем связываться себе дороже. Но пока действовать стоило осторожно, причем очень, ведь один неверный шаг мог стоить бывшему майору КГБ жизни, но Кир это умел, сейчас он ощущал себя сапером, который медленно, но верно продвигается вперед, не упуская из виду ни одной мины под ногами.

– Оставь его, Гришка! – рыкнул глава семейства, и цепкие ручонки паренька разжались. – Я уже сказал, что человек этот не несет нам зла. А то, о чем он молчит, это его личное дело. – Глава взглянул Киру в глаза, казалось, стараясь с их помощью проникнуть прямо в душу и продолжил: – Лагерь взращивает в душе каждого, кто там родился и жил, внутренних демонов, и эти демоны, не переставая, терзают нас изнутри, просясь наружу. Но выпускать их негоже, поскольку наши внутренние демоны несут лишь тьму, разрушение и хаос.

Кир сглотнул, глядя в суровые и, казалось, проникающие в душу серые глаза головы. В сознании отчего-то всплыли фрагменты былой работы, работы, которая в целом очень нравилась и которой бывший майор госбезопасности весьма гордился, поскольку считал, что выполняет священный долг, защищая страну, выбранный ею справедливый уклад жизни и людей, что живут согласно закону. И не грех, что ради всего вышеперечисленного – страны, уклада, людей – часто приходилось пачкать руки. Поэтому крылатое выражение «У чекиста должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки» Кир считал, мягко выражаясь, не совсем корректным, и рук он запачкать не боялся. И пачкал, часто пачкал, когда того требовали высшие интересы. Поэтому крови на этих руках было достаточно, но это отнюдь не значило, что Бахчисараев выполнял подобные приказы начальства с легкой совестью, часто было наоборот, подобное вызывало у него отторжение, порой граничащее с омерзением. Но высшее благо было гораздо важнее поскуливания совести, поэтому совесть часто приходилось загонять в будку, а рукава засучивать повыше, чтобы на белой, тщательно отутюженной сорочке не оставалось следов. Зато такие следы, зародыши демонов, часто оставались в душе и порой напоминали о себе в самый неподходящий момент.