Дмитрий Калюжный – Грани сна (страница 86)

Послушники же выполняли то, что надо было для содержания монастыря. А это добыча питания и торговый обмен по всему берегу; ремонт жилищ; сбор кизяков и хвороста для костров; помощь келарю на кухне; производство посуды и ремонт одежды.

Иона втирался в доверие к одному за другим. В поисках русского, или вообще любого, кто из будущего, он изучил всех иноков и послушников. К счастью, все они знали греческий язык. А с добровольными помощниками и прочими местными жителями ему поначалу было общаться трудно, ибо они говорили на разных диалектах славянского и не понимали греческого.

Для выявления русского ходока Джон Смит, он же Иона, использовал целый набор приёмов. Неожиданно по-английски задавал провокационные вопросы, вроде такого: «Вы знаете, что Джона Кеннеди убили марсиане?»; или: «Дональд Трамп – самый большой лузер истории, правда?». Или напевал по-русски: «Боже, царя храни, многие лета…», или спрашивал: «Любите ли вы автомобильные гонки?».

Людей вокруг было немного. Проведя в пещерном монастыре больше года, он всех узнал и опросил, и всех отверг…

Внешне ему, как послушнику, жилось лучше, нежели инокам: он имел личное время, лучше одевался и питался, что Джона вполне устраивало. Послушники, намеренные когда-либо стать иноками, обязаны были сами добровольно отказаться от этой хорошей жизни! Но Джону такое намерение было чуждо.

Он знал по опыту, что в старину жизнь и представления о бытие были иными, нежели в XXI веке. Но происходящее здесь поражало его, напоминая какой-то дикий коммунизм. Добытую монастырскими насельниками рыбу вялили и раздавали всем приходящим без счёта и оплаты. За проживание паломников денег не брали. Моряки и купцы, бесплатно пожив у святого места, заказывали молитвы за тех, кто в море, и с них опять не просили денег! А если кто-то сам хотел отдать свои деньги келарю, дар принимали, но эта акция не оформлялась ни договором, ни даже распиской.

Особенно нелогично вели себя монахи. Тут всего, в общем, было в достатке, но они будто соревновались, кто хуже оденется и меньше съест, чтобы больше отдать другим…

Заметив сомнения послушника Ионы, игумен[170] отец Варсоний призвал его и вопросил:

– Знаешь ли ты, сын мой, притчу про доброго самарянина?

– Конечно! – усмехнулся Джон Смит. Он дважды учился в Колледже святой Троицы[171], сначала в XXI веке, а потом в XVII-м по рекомендации своего шефа сэра Исаака Ньютона, выпускника этого же учебного заведения. И если в первый раз учёба не включала в себя богословие, то во второй – там не было ничего, кроме богословия.

– Напомню притчу сию, – мягко продолжил игумен. Он уже настроился наставить кого-нибудь в вере, и не мог остановиться. – Итак, некоторый человек шёл из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив едва живым. По случаю один священник шёл той же дорогой и увидев его, прошёл мимо. Также и левит, быв на том месте, посмотрел и прошёл мимо. Самарянин же некто, увидев его, перевязал ему раны, возливая масло и вино. И на своём осле привёз его в гостиницу, и лечил его; а на другой день, отъезжая, дал содержателю гостиницы два динария, сказав: позаботься о нём; и если издержишь более, я, когда возвращусь, отдам тебе. Так самарянин, чужой тому человеку по родне и вере, оказался для него самым ближним. Христос учит нас поступать так же.[172]

– Умом я понимаю, но странно мне, – признался Джон Смит, и задумался, насколько ужасен примитивизм этой жизни. Сколько ещё веков должно пройти, пока возникнет стройная система власти и финансов, кредиты, тарифы, медицинская страховка, полиция и система социальной помощи неимущим…

– Для нас это важнейшая притча Евангелий, – восторженно сверкая глазками, говорил отец Варсоний. – Воистину скажу тебе, кроме этой притчи, больше и не надо никаких Заветов. Ибо в ней самая суть христианства!

– Однако, отче, – возразил Иона. – У вас тут в каменной башенке есть луки, колчаны и копья. Всё готово к обороне, потому что, слышал я, набегают иногда добрые самаряне со всей Тавриды, убивают и грабят.

– То не самаряне, сын мой, а как раз разбойники. Но и на них действует слово божие! Когда казнили Исуса, праворучь и леворучь Его казнили двух злодеев. Один злословил Его, а второй защищал, и просил Исуса помянуть его, когда придет Он в Царствие Свое. И сказал ему Исус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю…

– Знаю я, знаю, добрый отче… Возлюби ближнего… Просящий получит, ищущий найдёт, и стучащему отворят. Но тот же Исус предупреждал, что всякое царство, разделившись, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падёт.[173]

– Да! Да! – радостно воскликнул монах. – Именно! Где разделение, говорит Он, там не устоит ни дом, ни царство. Бог велит нам объединяться, но сатана пытается разделить. И чем ближе конец его, тем острее битва с ним.

Джон продолжал спорить:

– Но сам же Исус признался, что не мир он принёс на землю, а меч.[174]

– Понимай так. Сын Божий не будет мирить истину и ложь, добро и зло, нет. Он принёс меч слова своего, чтобы мы сами отделили одно от другого.

– Ох, и казуисты[175] вы тут все!

Варсоний помолчал, будто обдумывая произнесённый послушником латинизм, потом вздохнул, и посоветовал:

– Поговори с отцом Базаном, сын мой. Он весьма сведущ.

Джон встал и склонился в покорном поклоне:

– Непременно поговорю, отец мой.

Базана он знал, и считал резидентом этой эпохи. То есть дикарём, но авторитетным. Инок в возрасте, обросший бородой, всегда молчаливый, в их монастыре именно он духовно окормлял отцов: когда-то братия сама решила ходить на исповедь к нему, а не к настоятелю. А ещё этот духовник, что смущало Джона, ежеутренне бродил по берегу и деревянной лопаточкой скидывал в море всё непотребное, выпавшее из пещер монахов! И он же утаскивал неведомо куда трупы умерших насельников. Вряд ли бы так стал себя вести пришелец из будущего! Лично он, Джон, точно бы не стал.

Однако Базан всё же мог оказаться искомым ходоком! Надо уделить ему больше внимания.

Пока он размышлял об этом, Варсоний обратился к одному из послушников, работавших рядом:

– Где сей час отец Базан?

– Сети рыбарские плетёт в келии своей, отче, – ответствовал послушник.

Что ж, подумал Джон. Придётся идти на выпас и собирать кизяки, отложив разговоры на потом. Заходить в кельи, когда там работали иноки, было нельзя.

…В первый раз исповедовав Иону, немногословный Базан велел ему:

– Молись, чтобы Господь вразумил тебя, – да и пошёл вон по своим делам.

За следующий месяц новые беседы с Базаном и наблюдение за ним результата не дали. Монах в расставленные словесные ловушки не попадался, латинизмов или других несвойственных эпохе оговорок в его речи Джон не заметил. И оставил бы он того Базана в покое, занявшись поисками ходока среди крымских крестьян, моряков и торговцев, если бы… Если бы не одна деталь: их беседы порождали у него тягостное впечатление, что это не он изучает монаха периода «тёмных веков», а наоборот: монах сдирает с него, человека информационного общества, маску, как кожуру с мандарина. Было в Базане что-то неправильное!

Монастырь располагался на мысу, что позволяло незаметно наблюдать за кем угодно. Конечно, послушник Иона, имея много дел, часто терял Базана из виду. Но в целом он был как на ладони: монах, и монах – такой же, как все. Ну, что ты будешь делать?!

«Момент истины» наступил, когда умер старик, живший среди них. Простой служка при келаре, помогал тому разжигать костёр для готовки пищи и мыл котлы; откликался на кличку Герос. И вдруг помер. В землю здесь не хоронили, из-за отсутствия стальных лопат. Как всегда, замотали тело в рогожку и при помощи крана-журавля спустили вниз, на кромку моря. Туда же отправился Базан. Джон, помогавший у журавля, наблюдал сверху, как тот вытащил откуда-то видавший виды плотик в три брёвнышка, уложил на него покойника, зашёл в море по колено и потащил сей груз вдоль берега на верёвке в сторону заката, а вскоре зашёл за россыпь камней, и не стал виден.

Улучив момент, тайвер отправился, прячась среди деревьев, в ту же сторону. Потом стал посматривать с обрывистого берега вниз – и, наконец, вышел к нужному месту. Покойника уже не было. Плотик и ряса валялись на берегу. А в море, в за́тишке, невидном с мыса, плыл, вскидывая сразу две руки и наполовину выскакивая из воды, монах Базан. Плыл стилем баттерфлай![176] В этом веке никто не мог знать такого стиля, и Джон уверился, что монах – человек будущего.

Пройдя ещё дальше, он выбрал место, где берег был не так обрывист. Цепляясь за тощие кусты, спустился к морю. Осторожно пошёл по берегу, огибая камни и прочие природные препятствия. Услышав шумное дыхание, затаился и получил возможность наблюдать, как «тёмный монах» делает гимнастику, а потом технично боксирует «с тенью». Потом Базан опять вошёл в море и ополоснулся, а когда выходил на берег, увидел Джона. Видать, понял, что разоблачён, потому что крикнул по-английски:

– Следишь за мной, шпион?

Прятаться стало глупо, и Джон вышел к нему. Спросил сурово:

– Who are you?

– Плохая у тебя подготовка, тайвер. Больше года не мог меня узнать!

– Who are you, sir?

– А я тебя узнал с первого дня! – засмеялся монах.

Засим он стал расчёсывать пятернёй мокрую бороду, и наконец Джон Смит его тоже узнал! Раньше борода скрывала облик, а теперь, при мокрой обвислой бороде, облик его и проявился! Это был тот наблюдатель из XXII века, который в Лондоне, когда Джон служил у Ньютона, следил за ним и даже однажды устроил ему выволочку.