Дмитрий Калюжный – Грани сна (страница 88)

Из беседы с Мелехцием Лавр узнал много интересного, в том числе о поисках русского ходока. Не погнушался и сам дать несколько советов! Похвалил собеседника за его участие вместе с Хакетом в убийстве Кирова. Даже позволил себе посмеяться:

– В Ленинграде вам свернул голову ваш потомок!

– Не свернул, а благородно задушил, – дипломатично возразил о. Мелехций, и попытался выспросить у Лавра, кто этот за его потомок, и какой степени родства. Он почему-то думал, что все сотрудники лаборатории будущего лично знают друг друга. Лавр вместо ответа напустил тумана, рассуждая о квантовании слоёв мультиверса, а потом осторожно спросил:

– Скажите, что вы думаете о некоторых негативных переменах? В одном из вариантов мира была полезная техника, геомагнитный корректор, а потом исчез, потому что не родился крейзи-Джек, создатель квазилинейной математики. Почему он не родился?

– Об этом вы, конечно, узнали из моего отчёта, – обрадовался о. Мелехций. – Крейзи-Джек родился от брака членов семей Чемберленов и Френчей. Он мой, знаете ли, дальний родственник. Троюродный дядя. Я хорошо знаю историю своей семьи, в том числе историю его рождения в «том мире». Так же хорошо её знал только мой аспирант Эл Маккензи. И он тоже исчез из реальности! Мне это кажется подозрительным.

– Думаете, чей-то злой умысел? – поинтересовался Лавр.

– Как знать! Деды и бабки крейзи-Джека познакомились на гастролях балета Большого театра перед Второй Мировой войной. Я это всегда знал, и вдруг попал в мир, где гастроли не состоялись, и моя родня – Френчи, не породнились с Чемберленами.[181]

– Вот как? А почему отменили гастроли?

– Вряд ли мы сумеем это узнать…

Внизу бродил, вздыхая, послушник Иона. Когда епископ стал по верёвке спускаться из пещеры, Иона ему помогал. А Лавр, оставшись у себя, вспоминал Маккензи. Мы с графом фон Дубовым в Тракае уговаривали его не бояться смерти, – думал он. – Палач его повесил, и бедняга закончил жизнь свою навеки. Кстати: там, как и здесь, рядом бродил отец Мелехций! Интересные петли крутит судьба…

Утром, сев на ослика, отец Макарий, он же Мелехций, отправился в обратный путь, и все иноки, послушники и гости проводили его с почётом. Он особо благодарил за подаренную ему икону. А ближе к вечеру из порта пришли паломники, прибывшие на корабле. Среди них оказался сбежавший из Царьграда иконописец, который рассказал, что в Новом-Риме-на-Босфоре, оплоте христианства, новое поветрие. Кое-кто из верхушки церкви поддался соблазну некоего еретика из Аравии. Тот поставил пророка Мусу выше самого Исуса Христа, и отринул важность иконописи! Дай Бог, патриарх укоротит эти настроения, а пока во всех приходах жгут иконы, громят иконописные мастерские и предают анафеме тех, кто почитает изображения святых![182]

Спасённые и привезённые им несколько икон развесили на столбах трапезной палаты, и начался общий крик. Больше всего насельники возмущались нечестивостью представителя патриарха, епископа Макария, который благодарил их за подаренную икону, а сам наверняка за тем и приезжал, чтобы собрать побольше святых изображений, а потом их сжечь. Некоторые горячие головы предложили догнать негодяя и побить, а икону отнять. Отец игумен успел остановить их, увещевая возродить любовь в сердце своём, а главное – верить, что взятая лжецом икона сама победит бесовщину.

Следующие дни были суматошными. Новый член общины, иконописец прозвищем Ахил, изрядный ортодокс, возмущался, что монахи больше работают в полях и мастерских, чем тратят сил на внедрение догмы. И что они заботятся о этникосах[183], не поклоняющихся Христу, едва ли не больше, чем о верующих в Него!

На одной из икон его работы был изображён сидящий старец, а рядом юноша неописуемой красоты с раскрытой книгой в руках, а над ними – паря́щий белый голубь. Иноки решили, что это Бог-Отец, и Бог Сын, и Бог-Дух святой в виде голубя. И стали пенять Ахилу:

– По правилам, писать можно лишь то, что видено было очами или зрением духовным: Исуса Христа, мать Его, ангелов и святых. А лик Бога-Отца видеть никому не дано! А ты его здесь изобразил.

– Нет! – отвечал он запальчиво. – То не Бог-отец, а старец, Ветхий днями! – и ссылался на свидетельство пророка Даниила: «Видел я, что поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями; одеяние на Нём бело, как снег, и волосы главы Его – как чистая волна; престол Его – как пламя огня, колёса Его – пылающий огонь».[184]

– Во-о-от оно как! – кричали ему. – Подменяешь в святой Троице самого Бога, чтобы правила нарушить! Вот ты каков, ортодокс!

Они не мешали ему веровать, как он хочет и может, но и сесть себе на голову не позволяли.

Инок Базан и его верный Иона в спорах не участвовали. Лавру было скучно, а Джон ушёл сразу, как услышал про Ветхого днями.

– Опять пророчества Даниила мусолить! – возмущался он. – Ньютон помешался на этом Данииле, и меня мучил. А какой, спрашивается, смысл искать истину в сновидениях?

Из-за того, что большинство монахов ударились в споры, Базану пришлось брать на себя больше работы. Уставал так, что, бывало, валился спать, не успев помолиться. Ионе, правда, было труднее: Базан-то залезал к себе в пещеру, и всё. А Иона спал на дерюжке в домике на мысу, и как раз там, возле трапезной, шумели спорщики. Поэтому иногда он уговаривал Лавра взять его с собой в келью.

В один из вечеров Иона – Джон Смит, пытался выспросить, о чём говорил Базану отец Мелехций ака Макарий.

– О парадоксах, – устало ответил Лавр. – Кто куда исчез из реальности.

Поговорили о парадоксах, и Лавр выгнал своего послушника, велев идти спать.

Назавтра тот опять прибежал в пещеру, прячась от шума спорщиков.

– Я вспомнил один парадокс, тебе будет интересно, – сказал он Лавру.

– Чего ещё? – скучающе спросил Лавр.

И Джон Смит рассказал ему про доктора Гуца и его предков. О том, что дед Гуца был немцем, жил в Берлине, играл на скрипке самому Гитлеру, из-за чего его долго не брали в армию. Призвали уже в конце войны, и под Кёнигсбергом русские взяли его в плен. Позже дед Гуца вернулся в Берлин и познакомился с английской военнослужащей. Они переехали в Англию, завели семью, и в конце концов родился доктор Гуц, изобретатель темпорального колодца.

Лавр скептически улыбался.

– Это правда! – убеждал его Иона. – Я вёл протокол! Не веришь, Базан?

– Где парадокс? – ухмыльнулся тот.

– Парадокс в том, что в другом мире не было войны русских с немцами – там русские воевали с англичанами, но его дед всё равно женился на той же англичанке.

– Вот что такое постоянство в любви, – наставительно сказал ему Базан.

Сверху слышались приглушённые крики спорщиков:

– Двое на иконе, суть один Бог: Ветхий днями сущий от начала, где он юн, а вместе несут они весть, что Он един суть, проходящий сквозь всё…

Лавр вздохнул:

– Охо-хо, иди ты к себе, мне надо выспаться… Утром убирать грязь на берегу.

– Зачем? – спросил Иона, скинув лестницу и уже встав на верхние ступени её. – Ты духовник, самый почитаемый здесь монах!

– Когда я только сюда попал, – объяснил Лавр, – инок Афраний дал мне послушание: убирать отходы и прятать трупы умерших. Потом он сам умер, а послушание не отменил… Если хочешь, сходим завтра в костницу, я покажу тебе его скелет.

– Нет, не хочу, – твёрдо отказался Иона.

– Тогда иди спать.

Иона ушёл, а Лавр несколько раз повторил про себя историю предков доктора Гуца, чтобы ничего не забыть. Это могло быть важным…

Так шли дни, месяцы и годы. Инок Базан старел. Однажды, потеряв уже силы, дал он послушание Ионе: убирать непотребное под пещерами, и хоронить умерших.

Даже сам став иноком, Иона выполнял этот послух, и однажды довелось ему тащить в костницу мёртвое тело самого отца Базана…

Пробуждение

– Ах, простите, Лавр Фёдорович! Мы вас разбудили?

Лавр посмотрел на часы:

– Нет, профессор. Всё нормально.

Он поднялся, оглядел берег: перемены по сравнению с эпохой, когда здесь был монастырь, были значительны. Мыс, где располагался их монастырь, разрушился. Лес совсем другой. Но линия берега местами узнаваема.

– Я говорил девчонкам, чтобы не кричали, – извиняющимся тоном сказал профессор Скворцов. – А теперь купаться они пошли, и Елена ваша с мальчиком. Обеденное время!

Лавр вздохнул, потянулся, предложил Скворцову:

– Пройдёмся?

– Куда?

– Сейчас определюсь.

Они шли по верхней кромке берега. Держа в уме точку, где был край исчезнувшего мыса, Лавр вёл начальника археологической экспедиции туда, где в береговой расщелине за поворотом берега в бытность его монахом располагалась костница. Прошлись туда, обратно, сокращая дистанцию. Скворцов рассказывал, что находок на самом деле мало, даже эпоху удаётся установить лишь приблизительно.

Наконец Лавр топнул ногой:

– Ищите здесь. Лучше со стороны моря.

– И что будет? – полюбопытствовал профессор.

– Полагаю, найдёте захоронение. Полость в камне, куда много десятилетий складывали умерших монахов и жителей посёлка.

– Марина! – закричал профессор девушке, которая чистила картошку возле костра. – Принеси колышков и молоток!

Спросил Лавра:

– На чём основано ваше предположение, коллега?

Лавр засмеялся:

– Просто, будь я иноком этого монастыря, только тут бы и устроил могильник.

– Не очень научное основание, как полагаете?