Дмитрий Хромов – Ваше благородие (страница 4)

– Опять чаю? – Женщина всплеснула руками. – Мне хоромы ваши домыть надо, а вы снова с этим чаем ко мне пристаёте. Поди, утренний ещё не простыл, пейте его.

– Ты это, прекрати со мной препираться, иди ставь. Да завари свежего. Опосля домоешь, – цыкнул на неё Андрей Васильевич.

Женщина, кивнув растрёпанной головой, повернулась и, шлёпая босыми ногами, вышла из комнаты.

– Совсем от рук отбилась, вечно перечит, что не попроси. Дождётся у меня, прогоню. Пойдёт опять на мануфактуру, – говорил городовой, доставая из ящичка колотый сахар на блюдечке и бумажный пакет. – Вот вам и бублики, утрешние, ещё свежие. А вы не вспомнили, кто вы и где проживаете?

– Нет, – вздохнул притворно Сергей, понимая, что самое лучшее в его положении будет ссылаться на полную потерю памяти.

– Вы вспоминайте, вспоминайте. А то придётся отвести вас в околоток, там всяко разберутся, а это огласка. А она вам на что? А она вам не нужна. Я, уверяю вас, буду нем как рыба.

– Скажите, пожалуйста, Андрей Васильевич, а куда увели того паренька?

– Это купчинского-то? С кирпичного завода? Знамо куда, в околоток. Скорее всего, это он вас ограбил и по голове дал. Подержат там его, пока он подельников своих не выдаст. А там, поди, и одежда ваша найдётся, – успокоил хозяин помещения своего гостя.

– Но я не хочу писать на него заявление! Не грабил он меня!

– А вы почему так уверены? Ведь вы ничего не помните, поэтому сидите и вспоминайте.

Их содержательный разговор прервала вошедшая Пашка. Под мышкой она держала ворох одежды, в руке ‒ старые, поношенные, но ещё приличные на вид штиблеты.

– Вот, примерьте. Да не побрезгуйте, всё стираное и чинёное, – сказала она, укладывая на диван свою ношу.

– А чай где? – не удержался городовой. – И лимона принеси!

– Да на вас этих лимонов не напастись! Ещё вчера доели последний, а на рынок я не пошла. Денег мне вы не дали! Так попьёте! Вот! – ответила гордо Прасковья.

– Извините, но чай будет без лимона. Это по недогляду, – сказал Андрей Васильевич, поправляя небольшие кусочки сахара. – Иди немедленно, видишь, человеку надо переодеться.

Прасковья вышла. Кондрашёв первым делом напялил на себя штаны, потом рубаху и почувствовал себя более защищённым, чем когда был завёрнут в тряпки. Правда, одёжка оказалась безнадёжно мала, зато стоптанные штиблеты были почти на размер больше. Пиджачок тоже не подошёл по размеру, и как ни старался Серёга одёрнуть рукава пониже и уместить свои широкие плечи в пиджак, из этого у него мало что получалось.

– А вы верёвочкой-то подпояшьтесь, а то не ровён час спадут штаны-то, – с улыбкой посоветовал полицейский. – Ничего, обомнётся. Присаживайтесь к столу.

Тем временем Пашка внесла два стеклянных стакана в подстаканниках и поставила их на стол. Посмотрев на нелепо выглядевшего Серёгу, она хмыкнула и вышла из комнаты. Присев к столу и взяв в руки подстаканник, Кондрашёв, кроме чувства голода и жажды, ещё испытывал нетерпение от предвкушения встречи со вкусом того времени. Он предчувствовал, что чай будет ароматным, а баранки, приготовленные без консервантов, будут пышными и свежими. И надо сказать, что ожидания его обманули. Чай хоть и был крепок, но, если не считать горечи, ничего хорошего в нём не было. Баранки же были сухи и безвкусны, и единственным их достоинством было то, что они легко ломались. Но голод ‒ вещь такая: захочешь есть, и лавровый лист за счастье примешь. Кондрашёв налегал на бублики и сахар, да налегал так, что Андрей Васильевич, сделав вид, что надо наколоть ещё, отодвинул блюдце от Серёги подальше. Пришлось смириться и хлебать чай так.

– Ну как? Полегче стало? – поинтересовался полицейский. – Вспомнить ничего не удалось?

– Чай хороший, – соврал Серёга, – а вот вспомнить никак не получается. Не могу понять, как я там очутился.

– А что же тут гадать. Ударили вас по головушке-то и раздели. Крестик в потёмках сдёрнули, а цепочку впопыхах не заметили. Вот и вернулся этот орёлик за ней. А тут вы взяли и очнулись.

– Но у меня нет шишки на голове, да и крестик я отродясь не носил, – возразил Кондрашёв. – Вон голова целая.

– У нас бить умеют, – успокоил собеседника городовой. – Видать, мешочком с песком дали по темечку, и всё, гуляй.

Их задушевную беседу прервало появление Ивана Яковлевича. Стражник вломился в помещение, громко топая сапогами. Он вошёл в комнату, снял фуражку, вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

– Всё, доставил, – сказал он, беря маленький кусочек сахара и закидывая его себе в рот. – Вам велено доставить потерпевшего в управу самолично и немедленно. Там вроде разобрались уже.

Стражник сел на диван и принялся стаскивать сапоги.

– Яковлевич! Ну, не здесь же! Видишь, люди чай пьют! – возмутился городовой.

– Так я вам не помешаю. Ноги все стоптал. Видать, портянка завернулась, – ответил Иван Яковлевич, ловко перематывая влажную портянку. После этого он ловко вбил ногу в сапог и уселся к столу.

– Пашка, принеси мне стакан! – потребовал он.

Из коридора раздался смачный звук падения мокрой тряпки на пол и недовольные причитания.

– Ну вот, – вздохнул Андрей Васильевич. – Придётся вас везти в околоток. А там и до огласки недалеко. Слышь, Ваня, а в чём там разобрались-то?

Получив из рук уборщицы свой стакан, охранник, не обращая внимания на Серёгу, принялся за скромную трапезу.

– Доставил я, значит, арестованного и всё чин по чину секретарю-то и доложил. Он как услышал описание найденного нами господина, сказал, что он знает, кто это, и они его давно уж ищут. – И, прихлёбывая чай, добавил, обращаясь уже к Серёге: – Потеряшка вы, значит.

Сказанное вначале обрадовало Сергея, и он уж было посчитал, что этот цирк вот-вот закончится и всё разрешится, но его мысли прервал вставший городовой.

– Вот так всегда! Ты всё сделаешь, а они там опять разберутся. – сказал он, крестясь на икону. – Прости меня, Господи! Поедемте, Сергей Сергеич, хватит чаи распивать. Я же говорил вам, вспоминайте быстрее. А теперь что? Замучают бумажками всякими и расспросами. А ты, Ваня, тоже не рассиживайся, скоро смена на завод пойдёт! Иди на проходную.

Глава 3

Почти преступник

Со двора завода они выехали на пролётке под колокольный звон. В церквях звонили к вечерне, и их выезд можно было назвать торжественным. Кондрашёв был совсем сбит с толку словами стражника, что его давно ищут. Но если он оказался в этом времени, то явно никто о нём не мог знать ничего. Но ведь рано или поздно ему всё равно придётся открыться, и, как сказанное им будет расценено, не сложно предсказать. В лучшем случае примут за идиота, а в худшем ‒ отправят в психушку. Впрочем, это одно и то же. Возможно, он найдёт человека, который его выслушает, но потребуются доказательства. А наиболее правдоподобными доказательствами послужат лишь знания событий, которые произойдут в будущем. А вот с этим сложнее. Из всех дат он помнил только даты начала и окончания Первой мировой войны, да и то не был уверен, по новому или по старому стилю. Новый стиль, судя по старому Новому году, был смещён на четырнадцать или тринадцать дней вперёд. Впрочем, две недели не так повлияют на его предсказание. Но до этого события было ещё целых три года. И их ещё стоило прожить. Ну, ещё начало революций. Ленин, Сталин, адмирал Колчак, Деникин, Керенский и другие. Фамилии крутились в голове, но ничего внятного не приходило на ум. Человек, которому стоило открыться, должен быть прекрасно образован, чтобы принять и попытаться проверить слова Кондрашёва. И если удастся найти такого человека и заинтересовать его, то возможно изменить историю своей страны. Кто знает, как могла бы пойти история, не вступи Россия в Первую мировую? Не пройди через испытания революцией? Может быть, и Второй мировой не было бы? Ну уж точно ни Горбачёв, ни Ельцин не появились бы в истории России. И, возможно, его страна стала бы совсем иной. От открывающихся перспектив даже захватывало дух. Но это всё пустые рассуждения, а пока стоило затаиться и искать встречи с тем человеком. Можно было продолжать строить и дальше глобальные планы, но сейчас он ехал в пролётке в сопровождении городового в отделение полиции, где, по словам, его уже ждали. Значит, версия с потерей памяти оставалась номером один в его положении.

Из пролётки он видел улицы своего города, который, по своему убеждению, он неплохо знал и где ему ещё предстоит родиться через много лет, провести своё детство и юношеские годы. Он начал узнавать дома и улицы. Множество домов ещё строилось, многие были в строительных лесах. Улицы мостились. И это перекидывало незримый мостик в будущее, где вечные проблемы с ремонтными работами плавно перетекали из одного века в другой. Экипажи, телеги, люди, конные и пешие, двигались по проезжей части, и там возникала постоянная толчея. Несколько раз Кондрашёв наблюдал автомобили и даже грузовики. Автотранспорт постоянно сигналил, но никто не шарахался по сторонам. Люди, увидев чадящее чудовище, уступали дорогу и продолжали свой путь. Казалось, что пешеходов было в разы больше, чем во времена Серёги, но и город по своим размерам был значительно меньше. Наконец, миновав несколько улиц, пролётка остановилась напротив огромных деревянных дверей со знакомой вывеской: «Полиция».