Дмитрий Хаустов – Темные теории. Философия после постмодерна (страница 1)

Дмитрий Хаустов

Темные теории. Философия после постмодерна

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Д. С. Хаустов, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Во всяком случае, ясно одно: человек не является ни самой древней, ни самой постоянной из проблем, возникавших перед человеческим познанием. Взяв относительно короткий временной отрезок и ограниченный географический горизонт – европейскую культуру с начала XVI века, – можно быть уверенным, что человек в ней – изобретение недавнее. Вовсе не вокруг него и его тайн издавна ощупью рыскало познание. Среди всех изменений, которым подверглось знание вещей и их порядка, знание тождеств, различий, признаков, эквивалентов, слов, – короче, среди всех эпизодов этой глубинной истории Тождественного лишь один, который начался полтора века назад и, быть может, скоро закончится, позволил явиться образу человека. И это было не избавлением от давнего беспокойства, не выходом из тысячелетней заботы к ясности осознания, не подступом к объективности того, что так долго было достоянием веры или философии, – это было результатом изменения фундаментальных диспозиций знания. Человек, как без труда показывает археология нашей мысли, – это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек.

Если эти диспозиции исчезнут так же, как они некогда появились, если какое-нибудь событие, возможность которого мы можем лишь предчувствовать, не зная пока ни его облика, ни того, что оно в себе таит, разрушит их, как разрушена была на исходе XVIII века почва классического мышления, тогда – можно поручиться – человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке[1].

Пролог. Затемнение

Радар

Техническое устройство, разработанное в ходе Второй мировой войны в целях совершенствования противовоздушной обороны во время налетов люфтваффе на Англию и оказавшее решающее влияние на развитие кибернетики и, как следствие, на появление искусственного интеллекта, то есть на весь современный компьютерный век, – это радар. Историк кибернетики Томас Рид рассказывает о нем следующее:

Термин «радар» изначально был аббревиатурой фразы «radio detection and ranging» (радиообнаружение и измерение дальности). Главной задачей радаров было определять расстояние от радиолокационной станции до объекта. <…> Принцип его работы прост, это немного похоже на бросок камня в тёмную дыру и измерение того, как долго он будет лететь до земли: радиостанция посылает радиоволны, цель отражает энергию этих волн, а антенна принимает отраженный сигнал. Время, которое требуется, чтобы получить отраженный сигнал (эхо), и определяет удаленность цели. Электромагнитный импульс радара движется со скоростью света, 299 792 458 метров в секунду. Если объект находится в 24 километрах от радара, его эхо вернется через 0,00016 секунды. Выявленную дальность и направление объекта операторы видят на «экране», круглом дисплее, напоминающем слабо освещенный циферблат часов. На экране изображено несколько концентрических колец, а иногда карта. Цель появляется на экране как маленькая светящаяся точка[2].

Если вдуматься, то это поразительная вещь: в случае радара субъект не знает, не видит и вообще никак не воспринимает искомую им цель – то есть он мог бы схватить эту цель ясным и ярким прожектором своего взгляда, но будет уже слишком поздно, и цель улетит, в нее не попасть. И вот субъект начинает буквально бомбардировать пустоту, в которой он вообще ничего не воспринимает, – бомбардировать ее радиоволнами, а следом радиоволны возвращают ему из той пустоты, из густой ночной тьмы погруженного в войну мироздания, некую информацию о негативном и отраженном контуре искомого им объекта – и субъект таким вот странным и косвенным образом, негативно и от противного, видит объект, эту «маленькую светящуюся точку», на экране радара, «напоминающем слабо освещенный циферблат часов».

Иными словами, в данном случае само видение цели – это буквально прямая функция от ее невидения. Субъективное знание цели – лишь функция от фактического ее незнания.

Если в соответствии с классическим картезианским идеалом познания познающий субъект может иметь ясную и отчетливую идею познаваемого им объекта (собственно, об этом и сообщает метафора прожектора), то пример с радаром демонстрирует всё что угодно, но только не этот классический идеал. Радар оставляет картезианство далеко позади – как первую ступень ракеты.

Хотя познающий субъект и имеет некое знание, с помощью которого он даже выигрывает свои войны, но само по себе это знание странное, косвенное, непрямое – негативное знание, максимально далекое от научных идеалов классического Просвещения, ибо всё в этом странном и страшном, воюющем, во́ющем ХХ веке оказывается перевернутым с ног на голову: незнание ныне определяет знание, а вовсе не наоборот – как когда-то в прекрасный классический век, освещенный ярким золотистым светом разума.

Когда мы перестали понимать мир

Главным изобретением философии Нового времени, или эпохи модерна, был субъект, а конкретнее – субъект познания. Философские классики, разрабатывавшие подчас кардинально различные теоретические программы, сходились на том, что именно процесс познания – то есть эпистемология – является подлинным отношением человека-субъекта к окружающему его объектному миру. Фрэнсис Бэкон распознал в человеке покорителя природы средствами науки и знания, отсюда его знаменитая формула знание – власть. Рене Декарт подвел онтологию под эпистемологию, разделив мир надвое: с одной стороны, познающий субъект – res cogitans, или вещь мыслящая, с другой – res extensa, или вещь протяженная, мир объектов. Иммануил Кант, мыслитель, доведший до его пика теоретический потенциал Нового времени и Просвещения, задался вопросом об условиях возможности научного знания и пришел к выводу, что мир явлений уже априори, то есть до всякого опыта, должен подчиняться специфическим субъективным формам человеческих чувственности и рассудка.

Этим и объясняется удобство метафоры прожектора, описывающей субъекта познания Нового времени: он не только просвечивает неизведанный мир светом разума (Просвещение), чтобы познать его (то есть овладеть им) без всякого остатка, но более того – он проецирует на окружающий мир свои собственные эпистемологические принципы, подгоняя этот мир под свою собственную рамку. Тем самым в подобной, как назвал это Хайдеггер, картине мира сам мир обращался в мир познанный, а субъект – в его познавательный центр, вокруг которого и благодаря которому весь этот мир и выстраивался. Как сказали Адорно с Хоркхаймером в своей «Диалектике Просвещения», всякая перцепция есть проекция.

Стоит ли удивляться, что с такой метафизикой, поставленной на строго эпистемологические рельсы, и в парадигме научного знания, действительно подчинявшего мир своей головокружительной, не в последнюю очередь и по жестокости, познавательной воле и власти, европейский человек уже в XIX веке приходил к выводу, что мир в его целом понятен, разумен и постижим и что для субъекта Нового времени в таком мире уже не останется тёмных пятен – всё будет познано, ясно и упорядочено: подчинено. Однако подобные настроения в силу своего слепого эпистемологического оптимизма никак не угадывали того, что уже тогда вырисовывалось на горизонте.

Неожиданно для всех оптимистов модерна познающий субъект, заброшенный в драматический ХХ век, предстал идеальным героем для квазидокументальной и даже художественной, но неизменно пугающей литературы. На это указывает современная популярность чилийского автора Бенхамина Лабатута с его прозорливо (и антиэпистемологически) озаглавленным романом «Когда мы перестали понимать мир». В сухом остатке это роман о том, как в ХХ веке познающий субъект, то есть прежде всего субъект научного знания, перестал удерживать перед собой классическую ясную и отчетливую идею познаваемого им объекта. Внезапно его объект стал странным, а вместе и страшным.

Герои Лабатута познают, например, новый вид пестицида, а изобретают в итоге газ «Циклон Б». Они познают новые свойства пространства и времени, а изобретают атомную бомбу. Человеческое познание, перестав быть, как мнил себе это Декарт, отчетливым и ясным, сильно аукается человеку. Объект познания рассыпается перед сбитым с толку взглядом субъекта на множество граней, многие из которых норовят обернуться кошмаром.

В 1915 году Альберт Эйнштейн получил письмо от ученого Карла Шварцшильда, служившего в тот момент в немецкой армии в звании лейтенанта. Шварцшильд предложил точное решение уравнений общей теории относительности, однако, помимо этого, он описал одну странность: если в маленьком пространстве скапливается слишком большая масса, пространство и время не просто искажаются, но разрываются; пространство формирует своего рода провал, из которого не может быть выхода. Этот феномен носит название сингулярности Шварцшильда. Сам ученый сопротивлялся собственному открытию – настолько безумным оно ему показалось. Он думал, что сходит с ума:

Не знаю, как это назвать или описать, но сдерживать этого не могу, оно омрачает все мои мысли. Пустота, не имеющая ни формы, ни размеров; тень, которую я не могу увидеть глазами, но чувствую сердцем[3].