Дмитрий Хаустов – Темные теории. Философия после постмодерна (страница 3)
Разум стал полем сражения нового типа, местом, где сходятся геополитические силы и технические средства разрушения. Человеческий разум – это ресурс для нанесения человеку еще большего урона, учитывая, что специалисты при финансовой поддержке государства продолжают изобретать все более эффективные способы уничтожения тел, умов, городов и среды обитания. Вместе с тем сам разум – крайне уязвимая цель, во многих отношениях более важная для войны XXI века, чем фабрики или военные объекты. Террористическая война превращает человеческий разум в оружие. Страх и гнев, вызываемые пропагандой, могут наносить социально-экономический и политический ущерб[12].
Злая ирония состоит в том, что, по мысли историка, если что-то и доказывает реальную эффективность научного метода, так это как раз военное дело: то, как с его помощью за эти три века усовершенствовалась исконная человеческая страсть к уничтожению себе подобных, недвусмысленно свидетельствует о том, что наука работает – и она работает хорошо. Однако в самом этом доказательстве, вроде как подтверждающем истину выкладок лучших умов Нового времени, скрывается приговор их антропоцентрическим заблуждениям: если военизированная наука и делает что-либо полностью несомненным, так это прозрачную истину об уязвимости человеческого субъекта познания для тех объектов – шумящих, свистящих и громыхающих, – от которых он будто бы отделен непроходимой онтологической границей.
Доходя в своей трагической историографии знания-власти до атомной бомбардировки двух японских городов, Линди сгущает гротеск описываемой ею ситуации до предела в следующем пассаже:
Некоторые говорят, что два японских города были подвергнуты бомбардировкам в порядке эксперимента – обычно этим словом обозначается формальное и контролируемое тестирование гипотезы. На мой взгляд, если Хиросима и Нагасаки являлись экспериментами, то таковыми следует считать также Дрезден, Берлин, Гамбург и Токио. На всем протяжении этого исследования я исхожу из того, что сожженные и разбомбленные города с растерзанными человеческими телами были научными площадками для получения нового знания – в моей терминологии «косвенных данных» – и, безусловно, это относится к Хиросиме и Нагасаки. Эти два города находились в центре масштабных научных исследований японских и американских физиков, генетиков, психологов, ботаников, врачей и других экспертов. Наверное, в этой деятельности есть элементы научного метода и полевого эксперимента, но на практике сама война XX века была великим экспериментом, программой производства знания, где ущерб превратился в источник новых идей. Желание испытать оружие объединяло все бомбовые удары, и длинный список публикаций по исследованию бомбардировок наглядно демонстрирует практику сбора военных данных, не уникальную для этих двух городов. Взгляд на них как на богатые источники знания отражал общий процесс получения знаний на войне. Ущерб становился руководством по причинению большего ущерба (как нужно бомбить города в будущем) и обеспечению защиты (как другим городам и их жителям следует готовиться к ядерной войне)[13].
Как писал Юк Хуэй, «было бы слишком просто обвинять картезианский дуализм, усматривая в нем эдакий “первородный грех”, но было бы также невежественно не замечать в нем парадигму модерного проекта. Эпоха модерна началась с cogito, с веры в сознание, позволяющее людям господствовать над миром, развивать систему знания посредством самообоснования cogito и утверждать программу развития или прогресса»[14]. Но после чтения книги Линди разоблачение картезианского дуализма как «первородного греха» уже не кажется слишком уж неуместным. Антропоцентризм приводит к антропофагии, к антропомахии столь грандиозных масштабов, что повсеместное использование в этом процессе объектов из области
Конец человеческой исключительности
Следующие слова спекулятивного реалиста, одного из важнейших философов современности Квентина Мейясу могут быть вынесены эпиграфом если и не ко всему направлению, то, без сомнения, к ведущему умонастроению тёмных теорий:
Опустошение, заброшенность, внесенные современной наукой в представления человека о себе и о космосе, имеют следующую фундаментальную причину: мышление было осмыслено как контингентное внутри мира, стало возможно мышление о мире, который может обойтись без мышления, мире, сущностно независимом от факта его осмысления или неосмысления[16].
Когда-то весьма схожим образом выразился и великий композитор Джон Кейдж, что указывает на родство интуиций внутри широкого культурного поля: искусство и музыка, рассуждал он, если они антропоцентричны, кажутся банальными и необязательными. Мы живем в мире, где, кроме людей, существуют еще и вещи. И добавлял: «Жизнь прекрасно продолжится и без меня!»
Философы тёмных теорий – кто больше, кто меньше, и каждый из них на свой лад – приняли этот девиз со всей интеллектуальной серьезностью. Тёмные теории вступают в определенные отношения с самой идеей Человека – и с исходящей из этой идеи позицией человека внутри мироздания.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.