Дмитрий Харитонов – Почему конфликт идет по кругу (страница 2)

И в какой-то момент мне стало очевидно, что просто быть участником конфликтов, наблюдателем конфликтов, управленцем внутри конфликтов и человеком, который более или менее научился их переживать, мне уже недостаточно.

Я еще не знал, куда именно приведет меня это понимание. Но уже чувствовал: если всю жизнь смотреть, как люди калечат друг друга словами, решениями, затянувшимися противостояниями и публичной правотой, рано или поздно начинаешь либо считать это нормой, либо искать способ работать с этим иначе.

Я выбрал второе.

В какой-то момент я довольно ясно понял одну неприятную вещь: человек может очень долго считать себя сильным, просто потому что умеет выдерживать высокое напряжение. Особенно если вокруг него среда, где напряжение вообще считается не проблемой, а почти профессиональной доблестью. Где хроническая усталость называется вовлеченностью. Где жесткость называют зрелостью. Где умение жить в постоянном внутреннем столкновении выглядит как признак большого масштаба личности. И где никто особенно не интересуется, какой ценой все это дается, пока машина еще едет и фары не отвалились на ходу.

Я довольно долго жил в такой логике. Не потому, что был каким-то особенно бесчувственным человеком. Скорее наоборот. Просто в конфликтной профессиональной среде чувствительность очень быстро учится маскироваться под функциональность. Если ты все остро воспринимаешь, но хочешь продолжать работать, принимать решения, собирать людей, отвечать за результат и выдерживать давление, то рано или поздно начинаешь обращаться со своими реакциями примерно так же, как люди в производственном цехе обращаются с шумом. Сначала он мешает. Потом раздражает. Потом ты перестаешь его замечать. А потом выясняется, что он никуда не делся. Он просто встроился в тебя и стал фоном, на котором ты живешь.

Конфликт умеет делать с человеком похожую вещь. Он долго не убивает тебя наповал. В этом его профессиональное коварство. Он предпочитает действовать постепеннее и потому надежнее. Сначала он сужает картину. Потом занимает в голове слишком много места. Потом начинает влиять на интонацию еще до того, как ты открыл рот. Потом заставляет ждать подвоха там, где раньше ты бы увидел просто неудачную формулировку или обычную человеческую шероховатость. Потом ты начинаешь жить в режиме внутренней мобилизации и уже почти не помнишь, как выглядит состояние, в котором не надо ни защищаться, ни атаковать, ни быть настороже, ни мысленно доигрывать вчерашний разговор в душе, машине, коридоре, лифте и перед сном.

Это не всегда называется выгоранием, но очень часто идет к нему именно этой дорогой. Не прямой и не пафосной. Без громких спецэффектов. Просто однажды человек замечает, что устал не от объема работы, не от количества задач и даже не от ответственности как таковой. Он устал от постоянного трения. От необходимости быть наготове. От того, что слишком многое в его жизни требует не усилия созидания, а усилия удержания. Удержания позиции, влияния, равновесия, самообладания, смысла, команды, разговора в границах. И если это длится достаточно долго, наступает очень неприятный момент: человек может быть еще вполне профессионально функционален, но внутренне уже жить на обломках.

Я говорю об этом так подробно не потому, что хочу драматизировать свою биографию. Наоборот. Я как раз очень хорошо знаю, что тяжелые внутренние переломы редко выглядят снаружи особенно театрально. Обычно они вообще выглядят вполне прилично. Человек продолжает работать. Продолжает решать вопросы. Продолжает говорить правильные слова. Иногда даже шутит. Иногда особенно много шутит. Просто в какой-то момент у него внутри кончается согласие с прежней логикой. Еще вчера она казалась естественной, а сегодня уже начинает звучать как фраза, которую слишком долго повторяли в комнате без воздуха.

У меня тоже был такой момент. Вернее, не один момент, а один большой конфликт, после которого уже нельзя было честно делать вид, что я смотрю на происходящее по-старому. Я не стану превращать это место в исповедь с вынесением всех подробностей на люди. Во-первых, потому что это противоречило бы самой теме этой книги. Во-вторых, потому что в конфликтах, даже прожитых и понятых задним числом, всегда есть зона, где избыточная откровенность начинает работать не на смысл, а на эффект. А я не очень люблю эффект там, где нужна точность.

Поэтому скажу так. Это был конфликт, который заставил меня пересмотреть не только отдельные решения, но и саму оптику. До таких ситуаций человек обычно долго доезжает на прежней машине убеждений. Ему кажется, что он понимает, как устроена сила. Как работает руководство. Что такое защищать позицию. Где проходит граница допустимой жесткости. Как надо отвечать на давление. Что значит не уступать. И вдруг выясняется, что часть этих представлений давно уже работает не на жизнь, а на ее сужение. Что ты можешь быть опытным, волевым, собранным человеком и при этом годами ездить по внутреннему кругу, который принимаешь за профессиональную зрелость. Что способность держать удар еще не означает, что ты движешься в правильную сторону. И что некоторые победы, если говорить совсем честно, слишком похожи на аккуратно упакованное поражение.

Мне кажется, почти у каждого человека бывает столкновение с собственной ограниченностью, после которого уже трудно жить в прежней самоуверенности. Иногда это болезнь. Иногда потеря. Иногда предательство. Иногда профессиональный кризис. Иногда конфликт, который вдруг показывает тебе не только чужую жесткость, но и твою собственную. Не в карикатурном виде, а в очень неприятной реальной пропорции. Показывает, на что ты способен, когда чувствуешь угрозу. Как быстро можешь начать путать ясность с давлением. Принципиальность с упрямством. Управление с контролем. Честность с плохо замаскированной агрессией. И как легко можно считать себя человеком, который просто держит позицию, тогда как со стороны ты уже давно выглядишь человеком, который не может выйти из боя даже там, где боя давно нет.

Такие открытия редко радуют. И почти никогда не приходят в удачный момент. Но у них есть одно достоинство: если человек не отворачивается от них слишком быстро, они могут стать началом другого разговора с собой.

Для меня этот разговор начался с довольно простой и очень неудобной мысли. Я слишком многое понимаю о конфликте изнутри, чтобы продолжать относиться к нему как к неизбежному побочному продукту сильной жизни. И слишком многое уже увидел в других людях, чтобы дальше считать, будто дело всегда только в характерах, несовместимости, плохом воспитании или чьей-то испорченности. Нет, конечно, бывают люди, с которыми трудно. Бывают разрушительные натуры. Бывают тяжелые способы обращения с властью, близостью, зависимостью, деньгами, страхом, обидой и чужой слабостью. Но если честно смотреть на конфликты достаточно долго, начинаешь видеть не только плохих людей. Начинаешь видеть плохие механизмы. Плохие способы входа в разговор. Плохие правила. Плохие переходы от напряжения к борьбе. Плохие привычки усиливать то, что нужно было бы сначала понять.

И вот это было для меня одним из главных поворотов. Я перестал видеть конфликт только как столкновение позиций и начал видеть его как процесс. Как движение. Как систему. Как набор повторяющихся закономерностей, в которых люди, при всем различии характеров и биографий, ведут себя порой удивительно похоже. Обижаются по-разному, но эскалируют часто одинаково. По-разному объясняют себе свою правоту, но одинаково нуждаются в подтверждении. Выбирают разные слова, но удивительно похоже теряют способность слышать, когда разговор становится опасным для их достоинства. И почти все, независимо от интеллекта, образования, социального положения и жизненного опыта, очень уязвимы перед одной и той же ловушкой: им начинает казаться, что еще немного давления, еще один точный аргумент, еще один свидетель, еще одна апелляция к фактам, совести, закону или справедливости, и все наконец встанет на место.

Но конфликт не очень любит вставать на место. У него в этом смысле свой характер. Он скорее любит расширяться, дробиться, менять форму, уходить вглубь, возвращаться позже, переселяться в новые обстоятельства и очень ловко выдавать старую вражду за новый повод. Это одна из причин, по которой я со временем перестал верить в простые и героические описания конфликтов. В истории, где есть один виноватый, один благородный пострадавший и одна решающая битва за правду, слишком много литературного удобства и слишком мало жизни. В жизни чаще бывает иначе. Оба участника в чем-то правы и в чем-то слепы. Оба что-то защищают и что-то прячут. Оба говорят не только то, что думают, но и то, что могут себе позволить сказать именно сейчас. Оба давно разговаривают не только друг с другом, но и со своим прошлым, своими страхами, своими унижениями, своими ожиданиями, своей усталостью.

Когда начинаешь это видеть, меняется не только профессиональный интерес. Меняется внутренняя этика. Становится гораздо труднее с удовольствием участвовать в простом делении мира на правых и виноватых. Гораздо труднее подбрасывать дрова в костер только потому, что твоя сторона тебе ближе или симпатичнее. И гораздо труднее дальше жить в убеждении, что зрелость это обязательно умение стоять до конца. Иногда зрелость, как ни странно, начинается не там, где человек лучше держит удар, а там, где он лучше распознает ненужный бой.