Дмитрий Харитонов – Почему конфликт идет по кругу (страница 3)

Мне понадобилось время, чтобы признать это не как красивую мысль, а как практическую необходимость. Внутри прежней профессиональной идентичности для такого разворота не всегда хватает воздуха. Когда ты много лет живешь в среде скорости, влияния, решений, жестких рамок и постоянного соприкосновения с чужими амбициями, легко привыкнуть к мысли, что конфликт это просто неизбежная плата за масштаб. Наверное, в каком-то количестве это правда. Чем больше людей, интересов, денег, власти, творчества, ответственности и неопределенности, тем больше точек трения. Но из этого совсем не следует, что конфликт должен становиться способом существования. Не следует, что к нему надо относиться как к климату. Не следует, что способность терпеть конфликт равна умению с ним работать.

Для меня это различие стало почти решающим. Я вдруг очень ясно увидел, что одно дело быть человеком, который умеет выживать в конфликтной среде. И совсем другое дело быть человеком, который умеет уменьшать разрушение, возвращать разговору форму, останавливать бессмысленное ускорение и помогать людям выходить из того круга, который они по инерции уже считают единственно возможной дорогой.

В этот момент моя история начала медленно разворачиваться в другую сторону. Не сразу красиво. Не с фанфарами. Не по шаблону карьерного консультанта. Скорее вопреки многим привычным представлениям о том, как вообще люди приходят в новую профессию. Обычно считается, что сначала человек получает теорию, потом практику. У меня получилось наоборот. Сначала жизнь, потом опыт, потом тяжелое узнавание механики конфликта в реальности, и только потом осознанный поворот туда, где с этим можно работать не как участник очередного столкновения, а как человек другой профессиональной роли.

Именно тогда я начал всерьез двигаться в сторону того, что позже стало для меня образованием в области бизнес-психологии, конфликтологии и медиации. Но до дипломов и программ было еще кое-что важнее. Было внутреннее согласие перестать считать конфликт неизбежной стихией, которой можно только восхищаться, бояться, пользоваться или героически выдерживать. И появилось другое ощущение. Что конфликт, при всей его древности, силе и изобретательности, все-таки поддается пониманию. А значит, в каких-то случаях поддается и другой работе с ним.

Не отмене. Не волшебному обезвреживанию. Не сладкой мечте о мире, где все взрослые люди разговаривают мягкими голосами, понимают друг друга с полуслова и никогда не обижаются на формулировки в переписке. Нет, в такую сказку я не верил даже в самые оптимистические периоды жизни. Но я начал верить в другое. В то, что даже очень тяжелый конфликт не обязан развиваться по худшему сценарию. Не обязан немедленно идти на трибуны. Не обязан превращаться в затяжную вражду. Не обязан становиться единственным содержанием отношений. И вот эта мысль оказалась для меня гораздо важнее любой красивой профессиональной легенды о призвании.

Пожалуй, именно с нее и началась моя дорога туда, где я однажды уже вполне сознательно сказал себе: теперь я хочу не участвовать в конфликтах лучше других. Я хочу работать с ними иначе.

И вот здесь в моей жизни появилась медиация.

Не как модное слово. Не как красивая теория о том, что люди должны лучше понимать друг друга. И уж точно не как очередная профессия, которой можно прикрыть желание выглядеть мудрее, чем ты есть на самом деле. Медиация пришла в мою жизнь гораздо прозаичнее и, наверное, поэтому гораздо серьезнее. Как ответ на вопрос, который я к тому времени уже не мог больше отодвигать в сторону: что вообще можно сделать с конфликтом, если не хочется ни капитулировать, ни воевать до последнего винта.

Это очень важный для меня вопрос. Потому что мне никогда не была близка наивная идея, будто любой острый конфликт можно развести по углам добрыми словами, теплой интонацией и призывом ко всему хорошему. Люди в тяжелом споре не становятся мягче только оттого, что им предложили быть разумными. Иногда они как раз становятся опаснее, когда слышат слишком быстрые призывы к миру. Потому что воспринимают их как попытку отнять у них единственное оружие, которое, как им кажется, у них осталось. Правоту. Гнев. Жесткость. Возможность ударить в ответ. Возможность не уступить. Возможность не дать себя стереть. И если этого не понимать, можно очень легко начать говорить о конфликтах красиво, но бесполезно.

Мне нужна была не красота. Мне нужна была работающая форма.

Форма, в которой конфликт не отрицается и не романтизируется. В которой никто не обязан мгновенно просветлеть. В которой у людей остается достоинство, даже если они давно устали друг от друга. В которой можно говорить о деньгах, власти, предательстве, обиде, границах, страхе, стыде, контроле, наследстве, должностях, долях, репутации и всем том, о чем люди обычно либо кричат, либо молчат. В которой можно выдерживать разницу между сторонами, не превращая эту разницу в обязательную войну. И в которой не нужно выходить на трибуны только для того, чтобы доказать миру, что ты не слабее другого.

Когда я начал осваивать медиацию уже как профессию, меня, пожалуй, сильнее всего поразило не то, что люди способны договариваться. Люди способны на многое, когда обстоятельства наконец перестают разгонять их по кругу. Меня поразило другое. Насколько часто конфликт оказывается не таким, каким он выглядит снаружи. Насколько быстро тает показная ясность, если у разговора появляется структура, рамка и пространство, где не надо немедленно побеждать. Насколько много в человеческих столкновениях лишнего шума. И насколько разрушительной бывает простая вещь, которую почти никто не замечает вовремя: утрата формы разговора.

Когда форма разрушена, дальше начинается все то, о чем и будет эта книга. Конфликт выходит на трассу. Потом делает первый круг. Потом второй. Потом третий. Потом у него появляются зрители. Потом он начинает жить уже не в предмете спора, а в интонациях, намеках, коалициях, чатах, семейных советах, управленческих совещаниях, адвокатских письмах, обиженных паузах и бессонных ночах. Потом люди уже плохо помнят, с чего все началось, но прекрасно помнят, кто и как на них посмотрел в ноябре, что было сказано при свидетелях, кто не поддержал, кто промолчал, кто выбрал не ту сторону, кто слишком быстро посоветовал уступить, а кто, наоборот, слишком сладко подлил масла в огонь под видом верности и поддержки. И вот в этот момент конфликт окончательно перестает быть просто спором. Он становится средой. Погодой. Способом существования.

Мне хотелось понять это как можно точнее. Не для того, чтобы восхищаться сложностью человеческих драм. И не для того, чтобы однажды научиться красиво о них рассказывать. А для того, чтобы видеть, где именно начинается лишний круг. Где конфликт еще можно остановить до того, как он втянет в себя детей, коллег, партнеров, собственников, друзей, родственников, репутацию, здоровье, деньги, чувство собственного достоинства и остатки здравого смысла. Где спор еще не стал системой. Где человек еще не принял хроническую вражду за свою судьбу. Где можно не выиграть, но спасти что-то более важное, чем победа.

Пожалуй, одна из самых взрослых вещей, которые я понял в этой профессии, заключается в том, что конфликт далеко не всегда хочет решения. Иногда он хочет подтверждения. Иногда свидетелей. Иногда наказания. Иногда красивой моральной победы. Иногда просто возможности наконец выпустить наружу многолетнее напряжение. Иногда ему нужен не выход, а сцена. И вот это, как мне кажется, одна из причин, по которой так много конфликтов становятся публичными. Не потому, что люди непременно глупы или жестоки. А потому, что публичность обещает им сразу несколько соблазнительных вещей: поддержку, легализацию своей боли, ощущение силы, простую картину мира и очень сладкое чувство, что теперь-то уж правда будет видна всем.

Обычно не будет.

Обычно публичность не проясняет конфликт, а утяжеляет его. Не лечит, а цементирует. Как только у спора появляется аудитория, участникам становится труднее менять позицию, признавать сложность, видеть свой вклад в эскалацию и вообще двигаться в сторону решения. Уступка начинает казаться позором. Осторожность выглядит слабостью. Попытка понять другого начинает подозрительно напоминать измену своим. А сама возможность тихо и по-человечески разобраться в том, что произошло, стремительно сокращается, потому что у конфликта уже есть зрители, а зрители, как известно, не очень любят, когда действие заканчивается раньше, чем обещал жанр.

Я видел это в семьях. Видел в бизнесе. Видел в рабочих коллективах. Видел в партнерствах. Видел в историях, где формально спорили о деньгах, а на самом деле дрались за уважение. Видел в историях, где говорили о принципах, а защищали раненое самолюбие. Видел там, где люди были готовы потерять слишком многое, лишь бы не дать другому почувствовать себя победителем. И чем больше я это видел, тем яснее понимал: проблема не только в том, что конфликт причиняет боль. Боль вообще часто приходит в человеческую жизнь без приглашения. Проблема в том, что конфликт умеет делать с болью одну очень опасную вещь. Он превращает ее в двигатель повторения. Человек не просто страдает. Он начинает снова и снова возвращаться в ту же точку, чтобы доказать, объяснить, дожать, восстановить справедливость, вернуть себе лицо, показать, что с ним так нельзя. И тем самым все глубже увязает в движении, которое снаружи может выглядеть как борьба, а изнутри уже давно является пленом.