Дмитрий Харитонов – Почему конфликт идет по кругу (страница 11)

Проблема не в самой правоте.

Проблема в том, что правота очень быстро начинает выполнять в конфликте не только познавательную, но и энергетическую функцию. Она перестает быть просто пониманием происходящего и становится источником силы. Иногда почти единственным источником силы. Человек начинает держаться за нее не только потому, что она соответствует фактам, но и потому, что без нее ему снова придется вернуться в сложность, неопределенность, уязвимость и необходимость видеть в другом не только нарушителя, но и человека. А это уже гораздо труднее.

В этот момент правота и становится первым допингом конфликта. Она дает энергию раньше, чем человек замечает цену этой энергии.

Правота особенно опасна тем, что почти никогда не ощущается как что-то опасное.

Человек не говорит себе: сейчас я войду в разрушительный режим и начну подкармливать конфликт удобной для себя ясностью. Нет, конечно. Он говорит себе совсем другое. Я наконец понял, что происходит. Я перестал себя обманывать. Я перестал оправдывать очевидное. Я больше не дам с собой так обращаться. Я просто вижу вещи как есть. И именно поэтому правота так редко вызывает внутреннюю настороженность. Она приходит не как соблазн, а как взрослая трезвость. Как будто человек наконец стряхнул с себя туман, перестал быть наивным и вернулся в контакт с реальностью.

На первых порах это действительно может быть похоже на возвращение к реальности. Иногда даже необходимо. Есть ситуации, в которых человеку нужно признать неприятную правду, чтобы перестать жить в самообмане. Нужно увидеть, что с ним обходятся несправедливо. Что его исключают из важных решений. Что чужая грубость не случайна. Что нарушение границ уже стало системой. Что обещания не собираются выполнять. Что в отношениях накопилось слишком много унижения, обесценивания или скрытого давления. Такая ясность бывает не просто полезной, а спасительной. Проблема начинается не там, где человек перестает закрывать глаза, а там, где сама ясность очень быстро превращается в психологически выгодную позицию.

Потому что правота дает не только объяснение. Она дает вертикаль.

Человек, уверенный в своей правоте, почти всегда переживает себя более собранным, чем человек, который сомневается. Более нравственно устойчивым. Более внутренне выпрямленным. Иногда даже более живым. Это важная деталь. Конфликт ведь не только утомляет, он еще и мобилизует. Внутри него у человека может появляться странное чувство энергии, которой давно не было в других частях жизни. Он начинает быстрее думать, точнее помнить, охотнее говорить, легче находить аргументы, острее чувствовать детали, лучше замечать несоответствия, быстрее связывать между собой эпизоды. Все это создает ощущение особой ясности ума. Как будто сама ситуация наконец собрала человека в одно целое.

Но эта собранность коварна.

Она не всегда делает человека точнее. Часто она делает его просто уже. Уже в смысле поля зрения. Уже в смысле диапазона допустимых трактовок. Уже в смысле способности допускать, что у происходящего может быть больше одного объяснения. Правота действует как очень хорошая настройка резкости на одном объекте за счет размытия всего остального. Человек начинает видеть некоторые вещи с пугающей четкостью и одновременно почти перестает замечать все, что не поддерживает его внутреннюю картину.

Отсюда и рождается одно из самых узнаваемых состояний конфликта: все вокруг как будто начинает подтверждать твою правоту.

Любая новая мелочь встраивается в общую схему. Любая интонация получает объяснение. Любое промедление становится симптомом. Любая оговорка доказательством. Человек начинает не просто воспринимать события, а собирать подтверждающую коллекцию. Он редко делает это сознательно. Обычно ему кажется, что он просто наконец-то внимателен и больше не готов пропускать очевидное. Но психологически происходит совсем определенная вещь: правота начинает сама себя кормить. Каждый новый эпизод читается уже не с открытым вопросом что это было, а с более узким и гораздо более удобным вопросом каким именно образом это снова подтверждает то, что я и так понял.

Это дает очень сильное внутреннее ощущение устойчивости.

А устойчивость в напряжении вообще вещь драгоценная. Когда человеку больно, страшно, обидно или стыдно, он особенно цепляется за то, что возвращает ему чувство опоры. Правота работает именно так. Она превращает хаос в сюжет. Возвращает линейность. Назначает роли. Делает другого более простым и потому менее тревожным объектом восприятия. Пока другой человек остается сложным, с ним трудно. Нужно думать, выдерживать противоречия, различать намерение и эффект, признавать свою долю участия, сомневаться, проверять. Как только другой становится тем, кто меня обесценил, тем, кто нарушает, тем, кто манипулирует, тем, кто всегда хочет власти, тем, кому нельзя доверять, жить внутренне становится проще. Неприятнее, но проще.

В этом и есть допинговое действие правоты. Она не убирает страдание, но делает его организованным. Не снимает боль, но превращает ее в позицию. Не возвращает человеку мир, но возвращает ему боевую форму.

Очень часто именно поэтому люди не замечают, как быстро после внутреннего я прав у них меняется стиль разговора. Появляется назидательность. Появляется тот особый тон, которым обычно говорят не ради понимания, а ради исправления чужой ошибки. Появляется нетерпение к уточнениям другой стороны. Появляется раздражение на любые попытки усложнить картину. Появляется почти физическое желание поставить все на место. Иногда даже не решить вопрос, а именно поставить на место. И это одно из самых надежных указаний на то, что правота уже перестала быть просто пониманием ситуации и начала работать как источник конфликтообразующей энергии.

Особенно ясно это видно в историях, где человек долго был лишен ясного морального преимущества. Например, в отношениях, где оба чувствовали себя виноватыми, зависимыми, уставшими и не вполне правыми. Или в рабочих конфликтах, где система долго была слишком мутной, чтобы кто-то мог уверенно считать себя жертвой или носителем порядка. В таких условиях момент внутренней правоты переживается почти как подарок. Наконец-то не надо больше сомневаться. Наконец-то можно опереться на что-то твердое. Наконец-то не я проблема. Наконец-то можно перестать беречь чужую сложность и заняться собственной защитой.

Именно поэтому правота так часто приходит вместе с облегчением.

Хотя со стороны может казаться, что человек в этот момент только сильнее злится. Да, злится. Но под злостью очень часто лежит именно облегчение. Облегчение от того, что теперь не нужно дальше жить в неопределенности. А неопределенность для многих людей почти невыносима. Особенно если речь идет о близких отношениях, деньгах, работе, статусе, уважении, границах, безопасности и всем том, что составляет скелет человеческой жизни. Лучше ужасная ясность, чем бесконечное шатание в вопросе, что вообще происходит. И правота это знает.

Она приходит как будто на помощь.

Только позже выясняется, что помощь была не бескорыстной. Потому что вместе с силой правота часто приносит и очень опасное упрощение. Она делает человека менее склонным исследовать и более склонным судить. Менее способным слышать и более готовым выносить приговор. Менее открытым к сложности и более зависимым от собственной версии событий. А конфликту только этого и нужно.

С этого момента он получает не просто задетого человека, а мобилизованного человека.

И это уже совсем другая скорость.

Мобилизованный человек опасен для конфликта не тем, что он обязательно начинает кричать, угрожать или немедленно разрушать все вокруг. Это слишком примитивный сценарий. Гораздо важнее другое. Мобилизованный человек начинает перестраивать мышление под задачу подтверждения и защиты своей правоты. А мышление, однажды перестроенное под такую задачу, очень быстро меняет и речь, и память, и внимание, и сам способ быть рядом с другим.

В этот момент человек уже не просто переживает ситуацию. Он начинает в ней действовать как носитель ясной внутренней миссии. Исправить. Разоблачить. Доказать. Остановить. Не дать исказить. Не позволить снова увести разговор в сторону. Не уступить ни сантиметра там, где уступка уже ощущается почти как моральное предательство самого себя. И чем дольше человек находится в этом состоянии, тем больше ему начинает казаться, что любая мягкость опасна, любое усложнение подозрительно, а любое признание своей доли участия играет на руку другой стороне.

Так правота очень быстро делает с человеком одну простую вещь: она ухудшает его переносимость неоднозначности.

А конфликт, как мы уже видели, почти всегда устроен неоднозначно. В нем редко бывает одна-единственная причина. Редко бывает один-единственный виноватый. Редко бывает так, что вся правда полностью собрана у одной стороны, а другая состоит исключительно из злого умысла, глупости, бездушия и системной порочности. Это не значит, что все всегда поровну. Не значит, что нельзя различать несправедливость и ответственность. Не значит, что нельзя видеть злоупотребление властью, насилие, унижение, ложь, вытеснение, обман, манипуляцию и прочие вполне реальные формы разрушительного поведения. Все это можно и нужно различать. Но проблема в том, что правота как допинг почти не заинтересована в точном различении. Ей нужна не сложная картина. Ей нужна устойчивая картина.