Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 50)

Сам оператор, похоже, членом клуба анонимных трезвенников не был. Гоманьков в глубине души ощутил гордость за свой высочайший уровень профессионализма, позволивший ему обойти все ловко и коварно расставленные опытным полиграфистом ловушки и капканы. Главный секрет был в том, что никакого секрета не было. Иван Иванович действительно никогда не пил, не пьянствовал и не предавался алкоголизму. То, что он «использовал рабочее тело» и «занимался делом», было отдельной, возможно, главной стороной его жизни, но о ней при проведении полиграфического исследования его не могли спросить. Никто не мог ничего знать про соответствующие специфические понятия.

Контразведчик не знал, что было для него ценнее — его занятие делом с использованием рабочего тела или ощущение профессиональной гордости за умение шифроваться. Скорее всего, и то и другое в одинаковой степени являлось сверхценностью.

О том, чтобы сократить потребление — не говоря уже о полной остановке, — Иван Иванович даже не помышлял. Рабочее тело было его лучшим другом. Точнее, помощником. Только оно могло обеспечить три-четыре часа или две-три недели (в зависимости от ситуации) состояния, которое он сам на своём внутреннем языке называл анастезией. Русские слова «запой» и «обезболивание» ему не нравились: они напоминали о неприятных состояниях и боли.

Вторым помощником была работа. Пока Гоманьков был занят какой-нибудь сложной задачей, боль почти не чувствовалась. Но она всё-таки была, поэтому рабочее тело оставалось жизненной необходимостью.

Сон употребившего рабочее тело человека тревожен и недолог. Иван Иванович, собравшись с четырёх до пяти, прилёг, задремал и поднялся ровно в семь, за двадцать минут до очередной контрольной точки. Всё было рассчитано за долгие годы до секунд. Он выпил холодный чай. Тщательно вымылся, голову помыл тоже — это помогало. Взялся за гуж, не забудь сходить в душ. Через силу заставил себя съесть две ложки сметаны. Вызвал водителя и начал готовиться пройти точку.

В 7:15 зазвонил телефон. Зазвучало мерзкое «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем».

— Гоманьков, кто говорит? — на автомате поинтересовался Иван Иванович.

— Да брось ты, узнал ведь, — раздалось из трубки. — Старичок, как твоё ничего?

— Моё-то в порядке, ты бы, Рома, за своим последил, — сквозь зубы процедил Гоманьков.

— Ты какой-то хмурый. Опять ночью бухал? Смотри, печёночка-то бо-бо…

— Рома, ну что тебе от меня ещё надо? — не выдержал Иван Иванович.

— Ой какие мы сердитые. — Звонивший уже откровенно глумился. — Гей-гей, не журись, не су-муй. Помнишь, о чём я тебя просил?

— Помню, — выдавил из себя Иван Иванович.

— Ну вот, проследи, чтобы моих провели и не обижали. Ты уж постарайся для меня, старичок. Ради дружбы нашей. А уж я тебя не забуду. Пристрою, если чё. Когда Юрьев выгонит. Если совсем не сопьёшься. Ха-ха. — И трубка замолчала.

Так хорошо начавшееся утро начальника службы безопасности было испорчено окончательно и бесповоротно. Завыла сирена на электронных часах. Семь двадцать. Пора. Гоманьков взял двести рабочего тела. Приятное тепло растеклось по жилам. Ничего. Он ещё всем покажет. Его Системе будут учиться в школах и институтах. Как Системе Станиславского.

10:30. Саша

Москва, ул. Джанибекова, д. 2

Алешандре Хосе Карлос Камаргу, он же Саша, дремал в кресле. Спать не хотелось, просыпаться тоже. Такое промежуточное состояние сибиряк не то чтобы любил, но выходить из него не торопился. Всё равно спешить некуда, а многолетняя привычка к раннему вставанию никуда не делась. В голове ворочались мысли, медленные, как снулые рыбы.

В Москве ему нравилось. Город большой, грязный, шумный, суетной — но в нём были жизнь и энергия. И — чего уж там — культура. Пиджаки состоятельных новосибирцев были не хуже московских и уж точно не дешевле. Но на москвичах костюмчики сидели лучше.

Хотел бы он жить здесь? Может быть. Но не сейчас. Сейчас его дела в Новосибе.

Вчера ночью пришло смс-сообщение от невесты. Вера писала, что задерживается в Питере, обстоятельно рассказывала о своих делах, обещала вернуться к субботе. И, разумеется, написать и перезвонить перед вылетом.

Саша сонно улыбнулся. В подруге ему больше всего нравились надёжность и обстоятельность, женщинам вообще-то не свойственные. На неё можно было положиться. Это свойство в людях он буквально чуял.

В Сашиной жизни было мало людей, на которых можно было положиться. Сейчас у него таких было три. Его зам, которого он мог оставить за себя и быть уверенным, что всё будет нормально и ничего не случится. Вера. И ещё один человек, которого он про себя называл Благодетелем. Хотя в уголовном мире он был известен под другим именем. Тот, который в девяностые ему так помог. И помогал до сих пор — подкидывая заказы…

Зазвонил телефон. Саша не любил рингтоны, так что телефон просто зазвонил.

— Добрый день, Александр. — Голос был чёткий, внятный, с едва заметным акцентом. — Говорить можете?

— Добрый день, Эрикус Юргисович, — вздохнул Саша. — Да, могу.

— В мой дом, — сообщил голос из трубки, — заявились какие-то граждане. Что-то искали. В полиции говорят: был какой-то анонимный звонок.

Не верю. Они кого-то покрывают. Потом появился подозрительный тип. Разговаривал. Пытался что-то вытянуть из меня. Александр, мне всё это не нравится.

— Эрикус Юргисович, это печально, — ответил сибиряк. — Но чем я вам могу помочь в такой ситуации? Позвоните нашему другу. Это по его части.

«Другом» они называли Благодетеля. Тот категорически запретил упоминать его имя в телефонных разговорах, да и вообще в любых беседах.

— Уже побеспокоил, — ответил коллекционер. — Занят он. Велел передать информацию вам. Чтобы знали. Теперь знаете. Скажите, удалось выйти на банкира?

— Ну как бы да. — Саша улыбнулся. — Можно сказать, задружились.

— Когда будет разговор по нашей теме? Вы сделали подход?

— Тут такое дело… — Саша собрался с мыслями. — Сейчас с ним говорить бесполезно. Они готовят мероприятие. Насколько я понял, ваша вещь там играет роль. И пока всё не кончится, подход делать не имеет смысла.

— Когда мероприятие?

— В воскресенье. То есть в субботу будет для сотрудников. А в воскресенье журналистов пустят.

— Мне нужно там быть, — безапелляционно заявил голос в трубке. — Я хочу быть уверен, что вещь в порядке. Будете меня сопровождать. И сразу после мероприятия сделайте подход. Удачный подход сделайте.

— Как получится, — не стал ничего обещать Саша. — Сейчас я ему вроде как нравлюсь, или он вид такой делает, но когда узнает, что я к нему по делу… всё может поменяться. Банкир-то совсем не простой оказался. Подозрительный уж очень. Чую, меня считывать начал. Даже страшно стало. Памперс надеть захотелось.

— Ну и наденьте. Александр, если памперс жмёт спереди, то знайте, что детство кончилось. Мы с вами не в бирюльки играем. Вы там уж постарайтесь! Про договоренности помните?

— Вот этого точно не забуду, — ухмыльнулся Саша. Мысль о деньгах приятно согревала душу.

— Тогда хорошо. Всего доброго.

— Всего, — успел сказать сибиряк.

11:55. Грачёва. Гость

Москва. Ул. Божены. Немцовой, 24а. Арт-музей

В полдень — а если точнее, без пяти двенадцать — Светлана Владимировна Грачёва пила капучино с корицей. Это была её личная точка отсчёта. Полдень — капучино. В любых часовых поясах.

Но на этот раз капучино стоял в сторонке и печально остывал, тихо потрескивая белоснежной пенкой, густо посыпанной корицей. У Светланы Владимировны — впервые за последние годы — нашлось дело поважнее, чем пить кофе.

— Я тебя ненавижу, — сказала она тому, кто сидел напротив неё.

— Не чувствую, — отозвался собеседник, осторожно поднося ко рту чашку ристретто.

— Я не про чувство, я про отношение, — воскликнула Грачёва. — Ты вёл себя как последний негодяй, разрушил мою семью. А я тебя, козла, любила. Если бы не ты, мы могли бы быть идеальной парой.

— Света, ну зачем же ты пытаешься сделать меня козлом отпущения? Любовь зла. Козлы этим пользуются… Но вообще-то, если женщина называет мужчину козлом и негодяем, значит, он всё правильно сделал. И о разрушении какой семьи идёт речь? Разве ты развелась со своим итальянцем? — удивился собеседник. — По моим сведениям…

— По твоим сведениям! Я ненавижу твоё шпионство! — Грачёва зашипела, как гусыня. — Нет, мы не в разводе. — Она взяла себя в руки. — Просто стали чужими. Между нами давно ничего нет. Зато я удобна в качестве жены. На зиму, когда у них период интенсивной светской жизни. Красивая, умная, всё понимающая женщина. Ни капли ревности, ни грамма претензий. Итальянка давно бы выгнала его.

— Света, но при чём тут я? — Гость отпил ещё немного кофе. — Мы оба пришли к выводу, что наши… отношения были ошибкой. Ты выдумала человека, которого никогда не существовало. Ая…

— А ты меня обманул, — закончила Грачёва и всё-таки взяла свой капучино. Он был холодным и невкусным. Но ей было всё равно: ей нужен был кофеин.

— Женщины любят ушами, а мужчины — глазами… ну или где придётся. Поэтому женщины красятся, а мужчины иногда обманывают. Но я никогда не лгал тебе, Света, — проговорил мужчина. — Ты не права. Не хочу с тобой спорить. Спорить с женщиной — это как тушить огонь бензином.

— Ну хорошо, я не права, но ты же можешь по крайней мере попросить у меня прощения? И потом. Я не сказала «лгал». Я сказала «обманул», — отрезала Грачёва. — И вообще. Что тебе нужно?