Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 49)

А не алкаш — тот, кто реально не пьёт. Ни грамма. Совсем. Гоманьков как раз и был таким. Он всю жизнь принципиально не употреблял спиртного. Даже когда они с Васькой квасили по-чёрному. Нет, уже тогда он понял, что не пьёт. И тот полковник, который принимал экзамен, он тоже увидел, что курсант трезв как стёклышко, а что руки дрожат, так от волнения большого. Волнительно ведь реально. Не сдашь — и в Танзанию полетишь. Где она, эта Танзания?.. А Васька ещё тогда шифроваться не умел. Вот его и застукали через год потом. Выговор с прицепом по партийной линии объявили. Крутили-вертели, спрашивали, единичный ли был случай или система какая. Но он его, Гоманькова, не сдал. Сказал, что один бухал и единственный раз то было. Вроде ему поверили. Настоящий был товарищ.

Эти мысли одолевали Гоманькова с пяти до семи утра, когда он находился в состоянии лёгкого сна. Иван Иванович жил один. Он считал, что самая прочная семья — это та, которая состоит из одного человека. И верил британским учёным, доказавшим, что женатые мужчины живут дольше, но зато холостые — интереснее. Одинокие женщины с годами дешевеют, а одинокие мужчины, наоборот дорожают.

Контрразведчик спал и не спал одновременно. Ждал контрольной точки. Семи двадцати. Надо было три часа двадцать минут продержаться с момента последней контрольной точки, в 4:00. Такая была Система. Делом Гоманьков занимался строго по часам. Контрольную точку третьей стадии — выхода — в будние дни он уже много лет устанавливал ровно на четыре утра. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

Прежде он использовал для этого обычный советский будильник — тот выдавал удивительно мерзкий звук, который мог разбудить и мёртвого. Будильник регулярно звонил в положенные часы. Даже чаще, чем телефон. Наверное, одиночество — это когда будильник звонит чаще телефона. К сожалению, в прошлом году будильник разбился об стену. Была тяжёлая ночь, расчёт времени поломался, так что подняться не было возможности. Будильник этого не понимал, потому улетел в стену и рассыпался на части. Пришлось заменить старую механическую советскую машинку современным электронным изделием с набором разных мелодий на любой вкус. На прекращение дела Гоманьков поставил короткие гудки из трубки, а на побудку — сирену. На сирену он вскакивал в любом состоянии, даже если занимался делом с вечера.

Теперь нужно было с пользой потратить время — с четырёх до пяти. С пользой, то есть на сборы.

Сборы были самым тяжким: они требовали внимания, а после приёма рабочего тела именно внимание обычно в дефиците. Однако сборы нужно было организовать до сна. Иные варианты были отклонены многолетним опытом. Рассеянно, вяло, лениво, но собраться нужно было обязательно до.

Однако сначала требовалось оценить своё состояние. От оценки зависели дальнейшие действия.

«Вертолёта» вроде бы не было. «Штормило» не сильно. Пузырёк с витаминами пуст. Разумеется, витамины Гоманьков покупал не в аптеке: его снабжали настоящими, реально работающими таблетками для спортсменов. Дозы там были что надо. Они правда и стоили о-го-го. Ну да за всё хорошее нужно платить, а за нехорошее — даже переплачивать.

Список необходимого лежал на столе под стеклом. Всё подобрано заранее. Сверху разложен глицин.

Гоманьков положил в рот первую таблетку. Заставил себя перечитать список. Костюм, дипломат, книжка «Оперативное искусство» (он не помнил, кому и зачем она понадобилась), подарочная ручка, обязательный пакет с нижним бельём и парой новеньких, только что приобретенных в магазине носков (для бани). В жизни каждого мужчины наступает момент, когда чистые носки проще купить, чем получить после стирки. Грязными Гоманьков считал носки, когда начинал замечать различие на правый и левый. Тогда он их немедленно менял на новые. В списке была ещё всякая мелочовка. Заниматься ей не хотелось, но было надо.

Сколько-то времени заняло заваривание чая. Большую кружку поставил под кровать.

Уже чувствуя, что валится с ног, он успел сварить себе кашку «Быстров». Бухнул туда кусок масла. Усилием воли впихнул в себя полтарелки, съел таблетку мезима, после чего рухнул на кровать и забылся в изнеможении.

Иван Иванович Гоманьков, бывший контрразведчик, а ныне начальник службы безопасности крупного банка, знал, что два человека на земле — врач и Гусин — думают о нём не так, как думает о себе он сам и остальные люди. Они ошибочно полагают, что у него проблемы с алкоголем. Чушь. У трезвенника не может быть проблем со спиртным. Те двое с больной головы перекладывали на здоровую. Врач, тот вообще ни разу не просыхал. Сам стакан примет и Гоманькова начинает выводить из эскалации. Алкоголик — это тот, кто пьёт больше своего врача. А врач Ивана Ивановича явно пил на порядок больше. На том и сошлись.

Гусин — тоже не святой. В понедельник на работу с красным носом всегда приходил. Кстати, и в остальные дни недели тоже частенько. Руки у него ещё нередко тряслись. И эти люди будут говорить, что он, Гоманьков, алкоголик. Видяй соломицу в оке ближнего, не зрят в своем иже бруса.

Все остальные люди, знакомые с Иваном Ивановичем, знали настоящую правду. Она заключалась в том, что слово «алкоголик» к нему было неприменимо по определению. Алкаш — это пьянь подзаборная, а Гоманьков был профессионалом высокого класса, мастером своего дела. Он настолько хорошо освоил теоретические и практические аспекты соответствующей сферы бытия, что мог бы дать сто очков вперед любым докторам наук в области наркологии.

Приём он планировал тщательно, вдумчиво, с любовью и с отменным, тонким, как стебелёк у колокольчика в поле, вкусом. Собирал любые сведения по теме, экспериментировал и добивался результатов. В конце концов создал Систему, позволяющую человеку быть счастливым, успешно функционировать много лет, не снижая потребления рабочего тела. Наоборот, он всё дозы увеличивал. Оставаясь при этом полноценным членом коллектива.

В восемьдесят пятом, в период борьбы с пьянством, было непросто, всякого пришлось хлебнуть. Молодой коммунист даже возглавил общество трезвости по заданию парткома третьего отдела второго главка. Он бы и сейчас мог возглавить. Жаль только партком расформировался. Таких результатов мог добиться только выдающийся разведчик. Гоманьков не без оснований относил себя к этой категории людей. Он был бы Рихардом Зорге. Матой Хари. Абелем. Кононом Молодым. Даже лучше. А его направили в контрразведку, трусы да лифчики щупать. Нет ли там какой бумажки? Ну, ничего, он-то в конце концов показал свой класс. Жалко об этом никто не знает. Кроме доктора и Гусина. Но про Абеля тоже мало кто слышал. До поры до времени. А имена Настоящих Мастеров (Иван Иванович слышал про таких) вообще знает пара-тройка людей или уже никто никогда не узнает, ни одна живая душа. Потому как все умерли и тайну с собой унесли.

Система Гоманькова была основана на Системе Станиславского. Но Иван Иванович пошёл дальше Станиславского. Он считал себя продолжателем дела Великого Учителя. И даже в стол писал трактат, который назвал просто «Быть, а не казаться. Система Гоманькова». Начальник службы безопасности всегда выглядел трезвым как стёклышко, умея полусотней разных способов убирать перегар. Но то был уровень элементарный. Иван Иванович умудрялся не вызывать подозрений даже у профи. Он умело маскировал внешние признаки любимого занятия. Ему без труда удавалось присутствовать на корпоративах и легко, естественно, без всякого интереса смотреть на рюмки и бокалы в чужих руках. Он мог, уже приняв приличную дозу рабочего тела, реально быть трезвее любого трезвенника. Не казаться, а именно быть. Потому что вовремя понял главное — надо уметь прежде всего контролировать собственные мысли. Люди ими обычно не управляют, а Гоманьков научился.

Например, он знал, что человек легко выдаёт себя реакциями на слова. Сам частенько этот приём использовал: так строил фразы, чтобы «заряженные» словечки и выражения выскакивали в нужных местах, и внимательно смотрел, как у собеседника дёрнется рука, сместятся зрачки, а в голосе проскочит волнение. Самого Ивана Ивановича подловить на этом было невозможно. Он приучил себя не употреблять во внутреннем монологе запретные слова «выпить», «бухнуть», «виски», «алкоголь», «запой» и так далее. Эти понятия обозначали что-то, что делали другие и в чём он никогда не участвовал. На эти слова он поставил для себя «табу».

То, чему он предавался — всегда в одиночестве, — контрразведчик обозначал для себя словами «делом заниматься». Виски — а Гоманьков пил только виски и только один сорт, найденный путём долгого перебора, — он именовал про себя «рабочим телом». Никакого «затариться» — только «забрать». Никаких запоев. Запоев у Гоманькова ни разу в жизни не было. Он точно знал. Эскалация — да, была. Но не запои, нет, упаси боже.

Запои — у алкашей, а не у человека, занимающегося делом. Иван Иванович даже забыл такое слово — «рассол». Зато он очень любил напиток завтрашнего дня. Он любил элегатные названия. Напиток, кстати, сильно помогал.

Этот внутренний язык он в себя, что называется, вдолбил до автоматизма, так что гения шифровки не мог раскусить даже полиграф. Из профессионального интереса контрразведчик как-то раз сам попросил своего старого комитетского товарища организовать ему обследование на детекторе лжи с акцентом на вопросы употребления спиртного. Видавший всякое оператор полиграфической системы по итогам часового собеседования доверительно поинтересовался у Ивана Ивановича, как он дошёл до жизни такой, что сделался абсолютным трезвенником, и посоветовал хотя бы по пятьдесят грамм на ночь нацеживать для здоровья.