Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 23)

— Георгий, мне уже довольно. Я должен за собой следить.

— А ты что, себя в чём-то подозреваешь?

— Подозреваю в потере бдительности. Послушай, у меня ещё встреча. Важная. Надо меру знать.

— Пилот меру знает. Но разве ж её выпьешь? Упал — и хватит. Ерунда, от лишних пятидесяти грамм ничего тебе не будет. Отвечаю лично. Мы в ответе за тех, кому наливаем.

Юрьев — что делать? — был вынужден согласиться выпить на посошок.

Степаниди собственноручно налил водочки, после чего встал.

— Ну, — объявил он, — самый главный тост. Стоя!

Пришлось вставать.

— За искусство! — объявил Степаниди и ухнул в себя водку — уже без изящества, зато очень лихо.

Затренькал телефон. Звонил Гоманьков.

— Ничего нет, — доложился он. — Сворачиваемся.

Юрьев почувствовал, будто тяжёлый, неудобный груз снова пригнул плечи к земле.

— Совсем ничего? Всё осмотрели? Точно всё? Тайники, может, какие? — спросил он, уже понимая, что услышит.

— Ничего, — твёрдо сказал Гоманьков. — Нет ничего. Какие будут распоряжения?

— На связи будь, — рявкнул в трубу Юрьев и ухнул свою рюмочку вслед за Степаниди. За искусство. Которое пока не нашли.

17:30. Гоманьков

Москва. Серпуховское шоссе

Возвращаясь от Шкулявичюса, Гоманьков гнал авто по Серпуховскому шоссе с сильным превышением скорости. Сидя за рулем, он думал о своём, пытаясь прислушаться к тому, что говорит ему внутренний голос. Внутренний голос не подводит. Надо только уметь слушать самого себя. Слушать и слышать. В банке ждали дела. Надо было продвигать расследование. Козёл этот Юрьев, баб послушался, от охраны музея отказался. И влип. Теперь писец котёнку. Могут убрать. Если не найдут картину и фото. Скандал гарантирован. Наприглашали всю Москву и половину Лиссабона, красавы. Шишек всех, кого только можно. Юбилей, видишь ли, у них. Теперь откатить назад без скандала не получится. Не соскочишь. А потому что всё с вывертом им надо. Музэй. Выставка. Нельзя вот по-простому, по-человечески, без выпендрёжа сделать. В Большой сводить, салатом гостей накормить. Балерины «Лебединое» станцевали бы. Нет, мля, музей им давай. Ну, вот и дали. А Гоманьков расхлебывай. Ищи ветра в поле. Иголку в стоге сена. А что делать? Если Юрьева снесут, и для Ивана Ивановича тоже музыка недолго играть будет. Недолго танцевать. Эти из Группы своего человечка первым лицом как пить дать поставят, тот или безопасника своего приведёт, или вообще всю службу под нож пустит. Они там с ума сошли, лунатики убогие, сторонней фирме всю безопасность передать хотят. Тогда конторе — крышка. Идиоты. Педерасты. Беда. Ладно, даже если что, может, шефа и не снесут. Связи у него в Группе сильные. И что они без него делать будут? Он концы в ЦБ, правительстве, администрации, в органах держит, клиенты ключевые, первые лица только с ним общаются. Португальцы всё знают. Понимают, Юрьев уйдет — и банку их конец. Ну или если не конец, то дерьмо ложками черпать будут. Вёдрами. Нахлебаются. Простят они ему всё. Главное, чтобы он сам не психанул. А он ведь может. Ему-то всё равно. Деньги есть. Дома тут и там. Накопил. Отдыхать будет. Книжки писать. Лекции читать. А Гоманьков — на улицу. Нет, брат, надо спасать ситуацию. А сил спасать уже нет. Надо заняться делом. И тогда решение найдётся само. Всё будет хорошо. Да. Завтра. Сегодня надо через не могу в банк и закрутить расследование. Бойцов зарядить, чтобы всё разыскали. Юрьев опять же только завтра улетает. Сегодня выдернуть может, позвонить. Если картина и фото не найдутся, может, Юрьев и останется в банке, а его, Гоманькова, уволят. Уберут как свидетеля ненужного. На него всё спишут. Может быть такое? Может. Нет, Юрьев всё понимает, что он не виноват, но если крайнего нужно будет найти — то его, Гоманькова, который всех предупреждал, португальцы крайним и сделают. С удовольствием сожрут. Мол, надо было добиваться своего. Группу привлекать. Звонить в колокола. И никакой Юрьев его спасать не станет. На фига ему свой кредит доверия тратить. Самому бы остаться. Значит, надо искать. Бороться и искать. Найти и перепрятать. А дело подождёт. До завтра хотя бы. Да. Так. Решено. Внутренний голос говорил, что ситуация слишком острая, обязанности требуют повышенного внимания. Но адреналин в крови считал иначе. Именно стрёмность заводила. Пройти по краю и не попасться — это было именно то, чего Гоманькову так не хватало. Почти так же, как самого дела. Которое давало ему главное: ощущение осмысленности жизни. Может быть, ложное, но всё-таки. Жить без этого чувства было невыносимо тягостно.

Зазвонил мобильник. Зазвучало «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем». Эту песню Гоманьков не переваривал. Как и самого звонившего и вообще мобильный телефон. Он относился к нему как к пионерскому галстуку, который в своё время сначала гордо носил, а потом тихо ненавидел.

— Гоманьков слушает, — привычно представился он, уже зная, что услышит.

— Привет, старичок, — раздался в трубке ненавистный голос. — Как твоё ничего?

— Твоими молитвами, Рома, — не удержался Гоманьков.

— Узнал, — удовлетворённо констатировал голос с той стороны. — А вот начальник твой не узнал. Вычеркнул небось из телефончика. С глаз долой — из сердца вон. Вот такие они, большие командирчики. Ты про мою просьбишку не забыл, Ванечка?

— Не забыл, — сквозь зубы процедил Гоманьков.

— И как? Можешь гарантировать?

— Гарантии гострудсберкассы обещали, — огрызнулся контрразведчик.

— Ой, старичок, ну мне-то не заливай. Подмогни, голуба. Век не забуду. Ты знаешь, память у меня длинная.

«Вот сволочь», — подумал Гоманьков, сжимая телефон, вдруг ставший жечь руку. Гусин отлично понимал, что труба Гоманькова может стоять на прослушке. Стоит или нет, неясно. Но может. Если Юрьеву в голову взбредёт — он человек подозрительный, бдительный, и связи у него везде, никто про них, даже он, Гоманьков, ничего не знает, своя сеть отношений и с ФСБ, и с МВД, и с разведчиками, и еще чёрт знает с кем, — то он всё может организовать. Кум у него спецслужбы большой руководитель был. Вроде доверяет Гоманькову, но кто его знает, вдруг доверяет, но проверяет? И этот урод Гусин всё же понимает, собака, и его светит. Если шеф узнает, что они общаются, Гоманькову — пипец. Усё. Но, похоже, Гусин с этого кайф ловит.

— Сделаю, что смогу. Извини, занят я. И это. Звони на другой телефон. Ну, ты знаешь на какой. Ну, давай, пока. — Не дожидаясь ответа собеседника, Иван Иванович прервал звонок.

На душе стало почему-то и грустно и скучно. «И некому руку подать». До завтра дело откладывать уже сил не было. До звонка силы были. А после — нет. Придётся и сейчас, и завтра. Конечно, это чревато риском эскалации. Но Гоманьков надеялся, что ему поможет сила. Сила воли. Наслаждение оплачивается страданием. Это он усвоил хорошо. «Решено, — подумал он. — Сегодня. Совсем скоро, вот прямо сейчас». Внутри что-то сладко ёкнуло — и тут же предупреждающе кольнуло в боку. Тело услышало мысли. Тело отозвалось. Он уже почти решился двинуть на объект и заняться делом, когда внезапно опять зазвонил телефон. Рингтоном пошло — «в жару и холод, ветер, зной и дождь ты по проспектам за объектом вновь идёшь…». Мелодия означала, что звонит кто-то из подчинённых.

— Гоманьков. С кем говорю? — привычно бросил он в трубку.

— Бегунов это, — донеслось из мобильника. — Ну что, нашли мы Сашу. Пробили. Красавец…

— Без подробностей, — остановил шеф. Бегунов, один из его помощников, был толковым сотрудником, но любил поболтать.

— Ну, в общем, интересный человек. Во-первых, не Саша. Во-вторых, не сибиряк. В-третьих, не родственник. В четвёртых…

— Что-то совсем криминальное есть? — перебил Гоманьков. — Опасность представляет?

— Ну не то чтобы совсем… — протянул Бегунов, интересничая. — Насчёт опасности — не думаю, а вообще, как посмотреть…

Контрразведчик сжал трубку в руке так, что стекло смартфона едва не треснуло. По идее, он сейчас должен внимательно выслушать всё, что накопали на этого Сашу, чёрт его побери тридцать восемь раз. Потом звонить Юрьеву. Доложить немедленно. Чтобы, если опасность какая, пресечь их контакты. Потом, наверное, ему придётся самому разбираться с этим субчиком… В то время как его ждёт прекрасное рабочее тело, с которым хочется заняться делом.

— До завтра терпит? — спросил Гоманьков таким тоном, чтобы подчинённый понял, каким должен быть ответ.

— Терпит, терпит. — Бегунов был малым смышлёным и умеющим чутко улавливать настроения руководства. — Там, вообще говоря, ничего уж такого совсем из ряда вон выходящего, просто как бы…

— Ладно, не трынди. Сам тебе позже перезвоню, доложишься. На связи будь, — быстро оборвал разговор Гоманьков.

Нажал «отбой». С тоской посмотрел на проспект, заполненный машинами. Больше всего ему хотелось утопить педаль газа в пол. Сзади зазвучала сирена и маякнул синий проблесковый сигнал. Кто-то торопился. Гоманьков торопыгу проигнорировал. Прямо перед ним просквозил бок синей «Субару Импреза». Контрразведчик врезал по тормозам. Сзади возмущённо загудели. «Субару» проехала чуть дальше, развернулась, закрывая проезд. Дверь распахнулась. Из машины выкатился, как мячик, плотно сбитый джигит характерной южной внешности. Гоманьков почувствовал, как приливает адреналиновая волна. На этот раз гость столицы попал. Не тот лотерейный билет вытащил. Но он ещё об этом не знает. Дальше всё было быстро, как при ускоренной прокрутке видео. Пока джигит двигался вперёд, громко крича и мощно жестикулируя, Гоманьков ловко выскользнул из машины и аккуратно, как учили, принял стоечку, которую с виду за стоечку принять было трудно. Просто встал как будто. Даже руки опустил. И лицо виновато-удивлённое сделал. Рука бегущего начала тянуться к поясу, где, скорее всего, должно было быть пёрышко. Иван Иванович был готов к таким раскладам и отработал на упреждение. Он вдруг резко двинулся навстречу нападавшему и задвинул ему под самую штангу, пробил свою коронную «двоечку» — двойной удар рукой и ногой почти одновременно.