Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 25)

— В Бельгии в два раза больше ограблений банков, чем у нас, — успокоил охранника Юрьев.

— Да ну? — удивился Павел. — Так они что, хотят, чтобы и у нас так было? Поднять до своего уровня?

Банкир рассмеялся.

— Провожать не надо, сам дойду, — успокоил охрану Юрьев.

Дорогу до кабинета он знал. Да и вообще всё в Кросс-Банке ему было до боли знакомо, хотя и ушёл он отсюда много лет назад.

Лифт поднимал его на девятый, «командирский», этаж. В начале девяностых, когда был учреждён Кросс-Банк, тут размещался кабинет хозяина. Теперь там обитал Зверобоев со своими людьми.

Банк был создан в непростые времена. Владелец банка — тогда он назывался иначе — намеревался, во-первых, эти времена пережить и, во-вторых, играть вдолгую, с прицелом на серьёзные позиции в стране. Поэтому служба безопасности в банке была всегда не пара зевающих охранников на входе, а настоящая. То есть способная осуществлять комплекс мер по защите материальных ценностей, людей и информации. По сути — мини-КГБ. В бывшем СССР такую структуру могли создать только сотрудники спецслужб. Банковские стали искать контакты и вышли на полковника Зверобоева.

Подлинная подробная биография этого человека оставалась покрытой мраком для всех, в том числе и для Юрьева. Однако он знал, что Степан Сергеевич служил в Первом главке КГБ (ныне Службе внешней разведки) и был одним из последних «великих советских нелегалов». Немалую часть жизни полковник прожил на Западе. По слухам, у него было оригинальное прикрытие. Разведчик работал в американском техническом университете, готовившем кадры для НАСА и американской оборонной промышленности, но по традиции имевшем факультет гуманитарных наук. Там он преподавал не что-нибудь, а аналитическую философию. Причём считался крупным специалистом по «Венскому кружку» и его американским последователям. Профессорское звание позволяло учёному устанавливать контакты с физиками, химиками, специалистами по новым технологиям. Иногда несколько фраз, услышанных в профессорской столовой, позволяли Стране Советов сэкономить миллионы на исследовательских программах.

Так ли это было на самом деле или нет, установить точно не представлялось возможным. Полковник не любил распространяться о своём прошлом, сколько бы часов они ни проводили с Юрьевым вечерами за рюмкой крепкого индийского чая. Однако в книжном шкафу Зверобоева среди англоязычной литературы по вопросам безопасности стояла книжка некоего профессора Вильяма Адамсона с загадочным названием «Эмпирические основания модальной логики», которой там было явно не место. Вторая книга отвлечённого содержания обычно лежала у полковника на столе. Трактат «Язык, истина и логика» Альфреда Айера, малоизвестного в России британского мыслителя. Юрьев однажды спросил Степана Сергеевича, почему тот перечитывает одну и ту же не очень толстую книгу. Тот ответил так: «Японцы используют маринованный имбирь, чтобы очистить язык от вкуса предыдущего блюда. Я перечитываю Айера, чтобы отвлечься от мыслей о предыдущей задаче».

Полковник даже внешне походил на классического европейского интеллектуала. Высокий, массивный, седоволосый, с тяжёлым властным лицом — такие лица принято называть породистыми, — он производил впечатление учёного, достигшего вершин знания и теперь взирающего на мир с усталым скептицизмом. Однако книжным червём Зверобоев не был. Он руководил — а точнее, единовластно правил железной рукой — своим департаментом уже четверть века, пережив семь председателей правления.

Алексей Михайлович, больше десяти лет проработавший в Кросс-Банке зампредом, не уставал поражаться стилю мышления своего коллеги. Мозг его работал, как у шахматиста, — ходы противников он просчитывал лучше любого компьютера, а свою партию разыгрывал как по нотам. Управленческий стиль Зверобоева был именно дирижёрский: лёгкие движения, задающие ритм общей работы, и тщательнейшее отслеживание нюансов, оттенков. И особенно фальшивых нот.

Лифт остановился, открылись двери. Юрьев вышел в длинный коридор. Полковник занимал уютный кабинет, принадлежавший ранее владельцу банка. Его стены были отделаны панелями из дорогого дерева.

В «предбаннике» гостя встретила, как обычно, помощница начальника, Даша. Очень симпатичная особа. Впрочем, красна секретарша не тем, что красавица, а тем, что с факсом управляется. Даша была профессионалом высшей пробы. Одно время она работала секретарем у Председателя Верховного Совета РСФСР, до того как тот попал в «Матросскую тишину». Даша потом даже носила ему туда пирожки. Потом перешла в банк и какое-то время была помощницей Юрьева. Когда он ушёл, её взял под своё мощное крыло Зверобоев. Даша обрадовалась появлению бывшего начальника. Юрьев и сам сиял, как новый пятак: Даша оставила у него наилучшие воспоминания. Она была человеком старой школы, то есть не просто выполняла всё, что ей скажут (иногда проявляя при этом чудеса терпения и сообразительности), но и умудрялась делать многое ещё до всякого распоряжения. Более того, она отлично чувствовала нюансы. Например, умудрялась задержать человека у себя ровно настолько, чтобы её шеф успел подготовиться к разговору. В этом она не ошибалась никогда.

— Алексей Михайлович! Как хорошо, что вы зашли! Давненько вас не было, мы уже соскучились. У вас всё в порядке? — Улыбка на лице Даши цвела, как роза. Юрьев, однако, понимал, что в эти секунды Зверобоев осматривает стол — нет ли на нём лишних бумаг? О, разумеется, он доверял своим друзьям и поэтому лично просил каждого из них относиться к его привычкам снисходительно.

— Живём потихонечку, — ответил Юрьев в своём обычном духе. — У вас, надеюсь, тоже всё в порядке?

— Ах, ну вы же понимаете, всё сейчас так сложно. — Даша махнула рукой. — Да что мы болтаем, проходите.

Она открыла дверь кабинета как раз в ту секунду, когда Зверобоев уже вышел из-за стола, встречая друга. Охрана, разумеется, предупредила, что коллега прибыл, и Зверобоев ждал, прислушиваясь к голосам за дверью, чтобы не встречать товарища, сидя за столом, как подчинённого. Это было правило хорошего тона. Юрьев в своё время перенял много полезных привычек у своего старшего товарища.

— Алексей Михайлович, рад тебя видеть, дорогой мой человек. — Зверобоев с порога приобнял коллегу. По имени они друг друга называли только за закрытыми дверями, стараясь не демонстрировать свою близость при других людях. Даже при Даше. Хотя об их дружбе все, разумеется, знали. Но таковы были правила приличия в их кругу.

Полковник был одет как обычно — в синий в черноту пиджак с белоснежной сорочкой и галстуком того самого тёмно-красного оттенка, который когда-то назвали кровавым.

Двери закрылись. Воцарился полумрак. Полковник не любил дневного света — он не мог его контролировать. Поэтому окно всегда было забрано тяжёлыми, никогда не раздвигающимися портьерами. Свет давало несколько светильников, отрегулированных надлежащим образом. А на столе у Степана Сергеевича стояла классическая зелёная лампа.

Юрьев заметил, что у Зверобоева новые очки — со стёклами без оправы.

Но глаза были всё те же: умные и холодные, цвета серого декабрьского неба. Увидев взгляд Юрьева, полковник вздохнул:

— Чтобы носить очки, Лёша, надо не просто быть очень умным. Надо ещё плохо видеть.

В глубине кабинета находились два кресла. На низеньком столике — ваза с грушами, чайный поднос и запотевшая бутылка с минералкой. Степан Сергеевич всем напиткам предпочитал воду. Он выписывал из Италии какую-то дорогую минералку без газа. Юрьев её пробовал — да, вкусная, но в общем-то просто вода. Однако Зверобоев пил только её, охлаждённую до восемнадцати градусов. О вкусовых пристрастиях Зверобоева не знал никто. Из вежливости он мог съесть что угодно, но для себя готовил только сам и только дома. Однажды Алексей Михайлович набрался смелости и задал соответствующий вопрос. Полковник усмехнулся и рассказал анекдот про философа Витгенштейна, который на вопрос домохозяйки, что подавать ему на завтрак, ответил: «Что угодно, лишь бы каждый день одно и то же».

Разговор начался как обычно с простого нейтрального дежурного вопроса. Юрьев поинтересовался, почему демонтировали «стакан»-шлюз на входе, позволяющий пропускать в банк людей по одному. Банкира в своё время учили в определённых обстоятельствах не задавать вопросы, если не знаешь, какой ответ на них получишь. Алексей Михайлович уже знал от охранника, в чём дело, но полагал, что проявленный им интерес заденет полковника за живое, и в этом не ошибся. Зверобоев начал сокрушаться по поводу непонимания бельгийцами российской специфики, а его собеседник делал вид, что внимательно слушает хозяина кабинета. Впрочем, наверное, и сам Степан Сергеевич где-то ощущал, что вопрос задан, скорее всего, риторический и церемониальный. Разговор про «стакан» был вполне бессмысленный, как беседа о погоде. Но то была часть ритуала, и цель она имела ту же самую, что и перечитывание философского трактата. Две-три минуты вежливой беседы ни о чём позволяют собеседникам настроиться друг на друга и отвлечься от предыдущих разговоров с другими людьми.

Наконец полковник закруглился. Дождался, пока собеседник сделает очередной глоток и поставит чашку на стол, и только потом осведомился о цели прибытия.