Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 17)
Поглощая закуску, Юрьев окинул взглядом помещение. Оно было почти пустым. «Пармезан» считался вечерним и ночным заведением — одним из немногих в Москве, работающих до последнего клиента. Вечером на стоянке будет много дорогих машин. Их пассажиры пойдут есть и пить, а водители займутся своими делами. Многие зайдут перекусить в соседнюю харчевню с незатейливым названием «Нахичеванский дворик». Кормят там просто, но сытно. Гоманьков в своё время ради интереса пробил владельцев ресторанчика. Оказалось, что ими были те же люди, что и хозяева «Пармезана». Алексей Михайлович такой новости не сильно удивился.
Но сейчас в зале было пустынно. Смутно белели скатерти, блестели серебряные ведёрки для шампанского, сложенные возле стойки. Бармен лениво протирал стаканы.
Наконец, минут через двадцать после назначенного времени, появился Гриша. Вид у него был какой-то растрёпанный. Юрьев посмотрел на него осуждающе. Мстиславский взгляд поймал, но проигнорировал.
— Уф, — начал он. — Извините, что опоздал. Пока машину ловил, пробки кошмарные… Шкулявичюс, — произнёс он совершенно непонятное слово.
— Простите, Гриша, вы о чём? — не скрывая раздражения из-за опоздания Гриши и его странного поведения, спросил Юрьев. — Для начала скажите, откуда вы узнали о том, что у нас ЧП?
— Алексей Михайлович, — теперь уже Гриша укоризненно посмотрел на Юрьева, — ну я же над выставкой работаю. С утра в музей приехал, вижу — двух главных работ нет. Думал, что Грачёва забрала. Знаете, она любит ночами всё переставлять. У неё бывает. Позвонил ей, а она говорит, что ничего не трогала. Быстро потом примчалась. И вам сообщила. А я сразу начал думать: кто мог взять-то? А потом меня как стукнуло. Он же подходил! Как в бреду был, давал в три раза больше, чем тогда. Я решил — совсем сбрендил старикан. А он вот на что пошёл.
— Какой старикан? Вы о ком? — раздражённо прошипел Юрьев.
— Ну я же сказал! — удивился Мстиславский. — Я понял, кто украл. Шкулявичюс. Сумасшедший коллекционер. Я же про него рассказывал. Ну, который за «Небыль» миллион предлагал. Не помните? Шкулявичюс Эрикус Юргисович. Реституция. Да вы же его видели! Он коллекцию Карто продавал.
— Мм… Что-то такое припоминаю. — Юрьев действительно начал восстанавливать ассоциации с редкой фамилией, которая, выплыв наконец из памяти, потащила за собой запомнившуюся ему историю, когда-то рассказанную Гришей.
Он хорошо знал: сколько-нибудь значительные деньги обычно находятся в руках людей, которые их любят и умеют добывать. Деньги — живая материя. Они имеют разум. Знают, к кому идти, а от кого бежать. Шкулявичюс был исключением из этого правила, но таким, которое только подтверждает всеобщий закон. Своё состояние человек получил исключительно благодаря редкому сочетанию исторических обстоятельств. Поэтому, собственно, Юрьев и запомнил его историю.
Эрикус Юргисович был типичнейшим советским интеллигентом. Большую часть жизни проработал в вильнюсском Литературном музее имени Пушкина на более чем скромной зарплате. Ни жены, ни детей. Ютился в крошечной квартирке в историческом центре, которую получил как музейный работник. Обстоятельства жизни его нисколько не волновали: окружающая действительность искусствоведа вообще мало трогала. Его интересы были сосредоточены на прошлом.
Прежде всего, это касалось живописи: он был знатоком поставангарда (себя он считал первооткрывателем в некоторых областях этого направления и главным экспертом по ряду любимых им художников). По соответствующей тематике были защищены сначала кандидатская, а потом и докторская диссертации. С докторской пришлось повозиться: в тексте не было ссылок на классиков марксизма-ленинизма. Однако Шкулявичюс всё-таки защитился: извёл всех своим упрямством.
Было у него и ещё одно хобби — восстановление семейной истории. Старикан являлся последним представителем старинного рода Шкулявичюсов, по семейным легендам когда-то владевшего половиной старого Вильно. Изыскания Эрикуса показали, что легенды преувеличивали, но всё же у его предков и родственников, чьим наследником он являлся, были недвижимость в историческом центре, четыре доходных дома и земля, которую те сдавали в аренду. Ценность всех этих сведений была чисто исторической. Во всяком случае, Шкулявичюс так думал.
В 1989 году аполитичный музейщик вступил в «Саюдис», поскольку организацию возглавляли интеллигентные люди, а в интеллигенцию Шкулявичюс верил. Некоторое время он ходил на митинги и подписывал какие-то обращения. Потом ему всё разонравилось, да и вообще атмосфера в республике стала какой-то неприятной.
Конец СССР и начало независимости для Шкулявичюса означали одно: нищету. Правда, у него к тому времени был приработок — экспертиза: подлинность полотен знакомых ему художников он определял на глаз. Ошибался крайне редко. Можно сказать, почти не ошибался. Но и этих заработков едва хватало даже на оплату коммуналки.
И тут случилось
Трудно сказать, как сложилось бы дальнейшее, занимайся этим Эрикус Юргисович в одиночку. Но Шкулявичюсу повезло: один из его постоянных клиентов, через руки которого регулярно проходили интересные полотна, узнал о ситуации и вызвался помочь. Разумеется, небескорыстно: он предложил потомку землевладельцев в обмен на хлопоты выкупить у него возвращённую собственность по божеской цене. Тот согласился. И поэтому так и не узнал, как же, собственно, проходил процесс возвращения собственности. Просто в один прекрасный день ему сказали, что он стал официальным владельцем нескольких зданий в историческом центре и бывших доходных домов, а также хозяином больших участков земли, всунули в руки пухлую папку с разными документами и заставили подписать кучу каких-то бумажек, которых Шкулявичюс не прочитал, ибо ничего не понимал ни в самих бумажках, ни в том, что происходит. Часть территории, принадлежавшей его предкам, занимала военная часть, так что ему выплатили компенсацию по ценам 1939 года.
Недвижимость и землю Эрикус Юргисович продал благодетелю по той цене, которую тот предложил. После чего стал обладателем восемнадцати миллионов евро. Когда он увидел выписку со своего счёта в банке, старику стало плохо. Ему и в голову не могло прийти, что зачисленная сумма могла бы быть в несколько раз больше. Но в тот момент Шкулявичюсу было всё равно, сколько у него миллионов — восемнадцать или сорок восемь. И те, и другие суммы находились далеко за пределами его воображения.
Полгода искусствовед привыкал к своему новому статусу. К хорошему привыкаешь быстро, и он на какое-то время ощутил себя стариком, поймавшим золотую рыбку.
Но дальше новоиспечённый миллионер столкнулся с тем, с чем сталкивается большинство людей, на которых неожиданно как с неба свалились бешеные деньги. Откуда-то — как грибы после дождя — повыскакивали разные людишки, которых старик или вообще не помнил, или помнил весьма смутно. Они оказались его лучшими друзьями и просто жаждали общения. И были очень деловыми. Один открывал бар, другой собирался выращивать кормовую брюкву, третий планировал торговать в ночных клубах весёлыми порошками. Эти неизвестно откуда взявшиеся «старые друзья» просто умирали от желания видеть Шкулявичюса участником их прожектов, что, разумеется, требовало с его стороны кое-каких инвестиций. Некоторые, впрочем, не заморачивались сложными обоснованиями, а выпрашивали денег просто так — под больного родственника, свадьбу, крестины, поминки или просто во имя дружбы. Эрикус Юргисович, будучи человеком интеллигентным и нервным, просто не знал, куда деваться от этих назойливых паразитов.
Когда же к нему пришли бывшие сотоварищи по «Саюдису» и стали откровенно намекать, что он обязан своему счастью завоёванной «Саюдисом» независимости и стоило бы поддержать старых соратников по борьбе с советской оккупацией в трудное время, старик реально испугался за свою жизнь. И не без оснований.
Он решил бежать в Россию, пусть хоть к тем, кто, как выяснилось, были оккупантами, но подальше от борцов с оккупацией. Всё тот же благодетель помог и в этом — продал Шкулявичюсу большой подмосковный дом в охраняемом посёлке. В котором тот и поселился в долгожданном одиночестве. И предался новой страсти — коллекционированию того, на что он всю жизнь мог только смотреть, и то с разрешения владельцев. Любимое занятие чуть было не разорило его, но потом расходы стали отбиваться: в живописи он действительно разбирался и очень быстро вовлёкся в систему обменов и сделок на арт-рынке. Вёл себя Эрикус Юргисович очень осторожно, поддерживая на высоком уровне своё реноме.
Юрьев общался со Шкулявичюсом где-то года полтора назад. В памяти сохранился почти выцветший, как старый снимок, образ — невысокий пожилой дядька, очень тощий, седой, в круглых очочках. Он казался вырезанным из твёрдого дерева. У него была необычная жестикуляция: когда ему что-нибудь говорили, он всегда скрещивал руки на груди; когда же говорил он сам, то начинал размахивать правой рукой, тряся пальцем. «Кажется, — с трудом вспоминал Юрьев, — старик хотел продать коллекцию работ художника Карте… или обменять? Стоп-стоп-стоп…»