Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 16)

Парень отсидел год. Вышел по УДО с двумя твёрдыми убеждениями насчёт мест лишения свободы. Первое: там тоже люди живут. И второе: ничего там хорошего нет и лучше туда не попадать.

Саша рассказывал об этом без подробностей, со спокойным юмором. Так, как рассказывают о прошлом, давно переставшем волновать.

В девяностые сибиряк случайно встретился с людьми, с которыми судьба свела его на зоне. Они предложили бывшему арестанту кое-какие бизнес-проекты, не казавшиеся слишком криминальными, и наивный Саша согласился.

С этого места в его рассказе зияла чёрная дыра, которую рассказчик умело заполнил парой баек. Но, так или иначе, в девяносто восьмом у него откуда-то появились деньги, достаточные для занятия лесным бизнесом. Которому он и собирался посвятить ближайшие годы.

Выяснилась интересная деталь. Оказывается, Саша, он же Алешандре, родственником жены не был — во всяком случае, пока не был. Он был женихом её двоюродной сестры Веры. Юрьев с трудом вспомнил её — она как-то один раз заезжала ненадолго в гости. Высокая, молчаливая, полноватая женщина не произвела на Юрьева никакого впечатления — ни плохого, ни хорошего. Работала она бухгалтером в крупной фирме. Саша познакомился с ней в Новосибирске, куда Вера ездила по каким-то рабочим делам. Что эти два человека нашли друг в друге, понять было сложно. Но, вообще-то, Саша ехал в Москву именно к ней. Увы, именно в тот момент, когда счастливый жених уже пересекал воздушное пространство России, у его невесты на работе случилось что-то неприятное, с криминальным душком, причём её попытались сделать «крайней». Так что ей пришлось срочно вылететь в Петербург, к человеку, который мог помочь уладить дело. Саша коротал время в столице, ожидая возвращения возлюбленной.

Юрьев начал размышлять о том, чем сибиряку могла приглянуться московская бухгалтерша. Ответа на этот вопрос он не находил. Страсть? Саша с его внешностью и обаянием мог бы увлечь женщину помоложе и посимпатичнее. Тогда что?

Банкир снова задумался о биографии нового знакомца, сосредоточившись на пустых местах. Ищи то, чего нет, говорил ему когда-то его друг и бывший коллега, полковник разведки Зверобоев. Оборванные темы, пустые места, провисшие нити. Там прячется важное.

На этот раз долго думать не пришлось. Юрьев вспомнил, что из рассказа Саши о жизни после тюрьмы полностью пропала мать. Он ни словом не обмолвился, что с ней было дальше, да и вообще жива ли она. Эта тема просто испарилась.

Вот оно, понял Юрьев. Скорее всего, Вера похожа на мать Саши. Только матери он с тех пор не доверяет, а Вере — доверяет. Ну да, конечно: она производит впечатление человека, на которого можно положиться. Даже имя-то какое у неё — Вера…

Тут машину слегка тряхнуло. Алексей Михайлович недовольно поморщился. Мысль свернула в привычную сторону, вспомнилось про дураков и дороги.

В этот момент его посетила новая мысль. А зачем, собственно, Саша рассказал ему свою биографию? Приступ внезапной искренности? Непохоже. Португалец-сибиряк не производил впечатления человека с душой нараспашку. К тому же это было куда удобнее сделать раньше, во время встречи в офисе банка, когда Юрьев прямо попросил гостя рассказать о себе, а тот ушёл от ответа. А сейчас, в машине, банкир был озабочен ситуацией, сложившейся в связи с кражей экспонатов из музея и слушал собеседника вполуха…

Вполуха! Ну конечно! Алексей Михайлович улыбнулся: игра стала понятной. Саша человек непростой. И, видимо, понимал, что у банкира есть возможность его «пробить». Которой он, скорее всего, рано или поздно воспользуется. Так что, очевидно, он решил, что пришло время выдать о себе информацию заранее, дав свою, выгодную ему интерпретацию сомнительных фактов собственной биографии. Тем самым сибиряк-южанин избегал подробного разговора и лишних вопросов, поэтому приступ откровенности случился именно тогда, когда он, Юрьев, был озабочен бедой, так неожиданно свалившейся на него… И эту озабоченность даже не скрывал — она была видна любому. Грамотно. Интересно, Саша понимал, что «пробивать» его будет Гоманьков? А кстати, что-то он ведь говорил нехорошее про Гоманькова, пытался бросить на него какую-то тень. И тоже очень искусно: сначала дал понять, что с безопасником не всё в порядке, а потом отказался говорить о подробностях. Простой приёмчик, но работает же.

Интересный пассажир. Почему же ему показалось, что он — родственник жены Вали? Ах да, сибиряк позвонил, сказал, что телефон дала Валя и что он якобы её родственник или что-то вроде того… и напросился. У Юрьева было свободное окно в расписании, и он, не любящий мурыжить людей и откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, сам предложил человеку: «Приезжай к десяти». С другой стороны, как же ловко и как вовремя этот увалень попался ему на глаза! И с какой лёгкостью втёрся в доверие! Вообще-то Юрьев подпускал к себе людей далеко не сразу и после определённых процедур. А этот… возможно, что-то вынюхивает? И появился-то он именно в день кражи. И в музее теперь вот нарисовался.

Смутные сомнения относительно Саши начали сильнее одолевать мозг Юрьева, и, чтобы как-то снять с себя груз этих сомнений, банкир, будучи человеком бдительным, мнительным и подозрительным, любящим не по разу проверять всё и вся, набрал номер Гоманькова.

Страсть к проверкам, наверное, сидела у Юрьева в генах, передавшись от матери. Мама Алексея работала технологом в закрытом ракетном НИИ. Чекисты из органов безопасности, даже легендарные «девяточники» из правительственной охраны, впоследствии ставшей ФСО и СБП, славящиеся практикой проверки людей по три раза до девятого колена, были детьми малыми по сравнению с советскими ракетчиками. Те проверяли всё по четырнадцать раз. Эта привычка была выстрадана горькими опытами неудачных пусков ракет, первое время довольно часто взрывавшихся на стартовых столах и в полёте. Подсказанная жизнью система многократных перепроверок всего, что только можно, помогла в советское время снизить, насколько было возможным, внештатные ситуации во время стартов и полётов. Когда старые советские кадры отрасли сменились новым поколением, утратившим качество гиперответственности, аварии и катастрофы стали следовать одна за другой.

Мама у Лёши была представителем старой советской школы ракетчиков. Отправляя сыночка в школу, она всегда переспрашивала, взял ли тот с собой ключи от дома, не один, не два и не три раза, а четырнадцать. И так во всём. Эта дотошность и желание обеспечить везде сто тысяч секстиллионов процентов надёжности в годы детства, юности и молодости первоначально сильно бесила Юрьева, выводила из себя. Но со временем он начал постепенно осознавать непреходящую ценность уверенности в том, что то или это проверено не раз, не два и не три и в результате вероятность неприятных сюрпризов сведена к минимуму. Как экономист, он в конце концов с удивлением сделал для себя открытие, что перепроверять в конечном счёте дешевле и выгодней, а огульно доверять себе дороже.

Гоманьков ответил не сразу, задав дежурный вопрос: «С кем говорю?» Он тоже проверялся. Как мама.

— Иван Иванович, это я, Юрьев, — сыграл по правилам безопасника банкир. — Слушай, старина, — тихим голосом заговорил он в трубку, чтобы не привлекать внимание Сан Саныча, который, будучи человеком из 15-го главка КГБ СССР, вряд ли прилагал усилия к тому, чтобы слушать чужой разговор. В 15-м не тому учили. Вот в первом или втором — другое дело, у тех бы ушки были на макушке. — Этот боец, Саша, ну я тебе его в музее представил, высокий такой… Так вот, он, вообще-то, у меня сегодня утром нарисовался, вроде как дальний родственник жены или что-то вроде того, и вопрос у него какой-то ко мне, типа, был. Ну я с ним и встретился. До того как Грачёва позвонила. Первый раз увидел сегодня. А тут такие дела. Я вот что подумал. Может, не случайно он у нас нарисовался и в музей потом заявился? Как-то подозрительно всё. «Я давно антиресуюсь. Ты не засланная к нам?» Пробей-ка человечка, возьми на заметку. Только хорошенечко, как умеешь, без халтуры. Не только по базам. Заряди своего лучшего оперочка.

— У меня, Алексей Михайлович, — захрипел в трубке Гоманьков, — тоже, пока мы тут вас ждали, какие-то сумнения насчет этого деятеля появились, но я-то думал, вы его хорошо знаете. А раз так, то мы его, конечно, прокачаем. Не беспокойтесь. Я сейчас с охранником, что кражу-то прошляпил, беседу закончу и займусь человечком. У вас есть на него какие-то установочные данные, фамилия, дата рождения?

— Саша его зовут. А он сам себя зовет Алешан-дро и грит, мол, в Лиссабоне родился. Ты прикинь, сибиряк — и из Португалии. Нормально, да? И татуировка у него. Живёт в Новосибирске. Мать зовут Юля. Этого достаточно?

— Маловато, конечно, но… разберёмся. И не с такими разбирались. Не волнуйтесь, Алексей Михалович, мы всё выясним, что можем, аккуратненько и доложим.

— Лады.

«Мерседес» Юрьева уже тормозил у ресторана «Пармезан». Охрана из машин сопровождения оцепила вход и проложила банкиру дорогу.

14:00. Мстиславский

Москва. Большой Немировский переулок, д. 9а, стр. 3. Ресторан «Пармезан»

Мстиславский опаздывал, а Юрьев приехал в ресторан заранее. Одна часть его личной охраны контролировала вход с улицы, а другая разместилась в зале. Ожидая искусствоведа, банкир ковырялся вилкой в салатике с рукколой. Он был голоден и, имея в запасе минут двадцать, решил заказать закуску, не дожидаясь прихода Гриши. Салатик был хорош тем, что не требовал от едока ничего, даже аппетита. Эти листочки можно было жевать механически.