Дмитрий Грунюшкин – Правда и Небыль (страница 19)
Степаниди! Ну конечно, Степаниди! Вот кто в теме!
Юрьев ткнул пальцем в номер. Несколько секунд — и в трубке раздался голос, низкий, густой, сильный, будто идущий под давлением, но при этом совершенно расслабленный:
— Степаниди на проводе.
Алексей Михайлович в тысячный раз усмехнулся этому старомодному приветствию.
— Георгий Константинович, рад вас слышать.
— Лёша, дорогой, ну мне тебя сколько раз надо просить, чтобы ты не звал меня по отчеству? Я ещё не старый дедушка. — Собеседник басовито хохотнул, при этом Юрьеву пришлось немного отодвинуть трубку от уха. — И к тому же люди, которые рядом с тобой, подумают, что ты звонишь духу маршала Жукова. А я не то чтобы он. Я даже наоборот. Я никого не убиваю, я устраиваю людям жизнь вечную. Причём заметь — в этом мире. У тебя кто-то желает удостоиться?
— Нет, другое. Дружище, надо бы с вами встретиться. Посоветоваться.
— Мы с каких таких радостей на «вы»? — театрально удивился Степаниди.
Юрьев улыбнулся. У собеседника на этом месте был пунктик. Он терпеть не мог неуважения к себе, но и не любил официальности в общении. Поэтому всегда раздражался, когда разговор начинался с «тыканья» и не по имени-отчеству, но и сколько-нибудь продолжительную беседу на «вы» и со всеми регалиями тоже не переносил. Друзья это знали и всегда начинали с «Георгия Константиновича» и почтительного «вы», а Степаниди предоставлял им возможность в удобный для него момент перейти на менее официальный стиль.
Судя по тому, что Степаниди не стал с этим тянуть, старый лев был в недурном настроении. Что было очень кстати.
— Извини, Георгий. Ты можешь выбраться прямо сейчас?
— Прам-пам-пам… — протянул голос в трубке. — Сейчас посмотрим…
— Мне нужно кое-что тебе рассказать. Это важно.
— Когда и где? — спросил собеседник просто, без театральности.
— Давай у тебя в «Победителе». Я доеду за полчасика.
— А часик у нас сейчас который, от которого половинку отнять надо? — поинтересовался собеседник.
— Половина четвёртого. По Москве, — добавил Юрьев, вовремя вспомнив ещё об одном пунктике Степаниди.
— Я с утра до одиннадцати не пью, — вздохнул собеседник.
Степаниди всё пересчитывал на нью-йоркское время. Эту привычку он завёл, когда много ездил по миру вообще и по Америке в особенности. И хотя в последние годы он почти не выезжал из Москвы, привычки свои он менять не собирался. Как объяснял сам фотограф, нью-йоркское время наиболее импонировало его творческому ритму. Утро — состояние души, а не время суток. Поэтому он, в частности, считал себя ранней пташкой, что встаёт в семь утра, хотя реально спал до трёх.
— Может, вина? — предложил Юрьев. Он помнил, что Степаниди считает вино чем-то вроде прохладительного напитка и пьёт его в любое время.
— Ты же сказал — разговор важный? — уточнил Степаниди. — Или всё-таки серьёзный?
— Важный, — подтвердил Юрьев. Степаниди называл «серьёзными» только переговоры с заказчиками.
— Тогда какое же вино? А пить до одиннадцати грешно и аморально. Хотя ладно, пока туда-сюда, пока дойду, пока стол накроют… Идёт. Давай в четыре в «Победителе». До скорого.
Алексей Михайлович положил телефон и вздохнул. «Степаниди, конечно, гений, — подумал он, — но сколько же у него всяких прибабахов». Одного только нельзя было про него сказать — что он ими страдал. О нет! Он ими наслаждался.
15:30. Гоманьков
Коттеджный посёлок «Березняки» располагался в шестидесяти километрах от МКАД по Ярославке. Дорога была ровной, а ограничения скорости для полицейских неактуальны. Один из них трясся на заднем сиденье.
Гоманьков сидел впереди рядом с молчаливым водилой — тощим, неприятным на вид пареньком с волдырями на правой щеке. Всю дорогу он слушал диск с современными «военными» песнями, выкручивая громкость на полную. Бывшему контрразведчику это не мешало. Что-что, а отключаться от внешних раздражителей он умел. Нет, даже не отключаться: лишние впечатления шли параллельно его мыслям, с ними не сливаясь.
Начальник службы безопасности думал, чем ему придётся заплатить за сегодняшнее. Чтобы добраться до Шкулявичюса — тьфу, ну и фамилия! — ему пришлось пойти на поклон к знакомым из Следственного комитета. Те согласились помочь, но теперь он, Гоманьков, им обязан. И ни деньги, ни услуги этот долг не закроют. Рано или поздно они выставят счёт. Именно ему, а не Юрьеву и не банку. Когда нынешнее дело будет не просто закрыто, но и забыто. Вот тогда…
«Небо укроется призраком-тучею — сердце становится мышью летучею…» — блажила магнитола.
Гоманьков посмотрел в окно. За ним мелькала угрюмая среднерусская темень. Фары мели дорогу. Где-то далеко виднелись два крошечных желтоватых огонька.
Невольно вспомнилась Европа. Где бы ты ни был, тебя всегда окружают огоньки. Европейские страны заселены плотно, надёжно. У нас до сих пор огромные пространства пустуют. Ну конечно, самые лакомые кусочки уже расхватаны. Взять хотя бы эти «Березняки». Один из старейших, наиболее знаменитых и престижных посёлков Подмосковья. Когда-то здесь были дачки работников Академии наук. Теперь от них и следа не осталось, как и от их жалких двенадцатисоточных хозяйств. Большие дома, большие участки. Обычно к таким прилагаются и высокие заборы, но здесь может быть и по-другому…
«Мы ангелы смерти, а это значит…» — ливануло из магнитолы. Гоманьков мысленно отодвинул звуковой поток и продолжил свои размышления.
Самое главное, что сделали люди из Следственного, — выписали постановление на досмотр дома на основании подозрения о готовящемся преступлении. Такая бумажка возбуждения уголовного дела не требует. Правда, для осмотра вроде бы необходимо присутствие владельца помещения. Этот Шмулявичус… нет, там было что-то скулящее… ах да, Шкулявичюс, вот так правильно, теперь не забудешь… он должен быть дома. А если его нет? Сойдёт и представитель местного самоуправления. Хотя и он не нужен. Посёлок охраняется милицейским ЧОПом, с ребятами уже поговорили…
«За тех, кто в стропах!..» — взвыла магнитола.
Внезапно и остро Гоманькову захотелось бросить всё и
Раздался громкий гудок. Фары выхватили из темноты высоченный забор и ворота с КПП. Рядом уже стояла полицейская машина.
Наступал ответственный момент: общение с охраной на воротах. Которая вполне могла быть Шкулявичюсом прикормлена. Достаточно одному человеку опустить руку в карман и нажать кнопку на одноразовом мобильнике — и коллекционер вместе с картиной узнает, что за ним пришли. А если их задержат на воротах, он может попытаться удрать.
Но проблем не возникло, даже наоборот.
— Он всегда ключи нам оставляет. Пожара боится, — объяснял охранник, идя вместе с Гоманьковым по дорожке, мощённой плиткой.
У соседнего дома — вместо огромного забора он был окружён изящной чугунной оградой — горел фонарь, освещая им путь.
— Пожара? — переспросил Иван Иванович.
— Ага, пожара. Он мне рассказывал, сколько всяких ценностей сгорело — ужас просто. У него тоже пожар был. Ну, когда он ещё в Латвии жил.
— В Литве, — поправил контрразведчик.
— Литва? — Охранник даже остановился. — А, да, есть такая. Литва. Я вот думаю: зачем она? Латвия для шпрот, я понимаю. А Литва зачем?
— Для красоты, — подумав, сказал Гоманьков. — Вильнюс — красивый город.
— Ну, может быть, — с большим сомнением сказал охранник. — Короче, у него там музейные документы сгорели. С тех пор огня боится. Разных датчиков у себя понаставил. И нам приплачивает за то, чтобы мы приглядывали. Схему для нас составил: если загорится, что выносить в каком порядке. И премию обещал.
— А воровства не боится? — поинтересовался Иван Иванович.
— Не особенно. У нас последняя кража в позапрошлом году была. Какие-то крадуны по лестнице через забор перебрались, в генеральский дом через крышу влезли. Много чего взяли. Часов коллекцию, денег уйму. Миллионов двадцать, говорили. Генералы у нас богатые сейчас пошли. Он даже заявлять не стал… Потом нашли.
— Что нашли? — спросил Гоманьков.
— Гавриков этих. Крадунов. У генерала-то в гостиной шкафчик был с вискариком. Они бутылочку-то и прихватили. Позарились. Отъехали в область, решили успех обмыть. Ну прям как дети малые. Только в той бутылке вискарь отравлен был. Генерал-то жёсткий человек был. Не дай бог. Три войны прошёл. Ну и крысиного яда в бутылочку-то засыпал. Для гостей, значит. Говорит: «Я — марксист. Я всё предвидел». Считаю, правильно… Осторожно, тут ступенька… А старичок здесь живёт на постоянке, летом и зимой. Выезжает редко. Сейчас, правда, уехал…
— Уехал? Мне не сказали, — напрягся Гоманьков.
— Ну да, укатил куда-то, — подтвердил охранник. — Срочно так собрался — и нет его. Да так даже и лучше, чего зря человека беспокоить… А вот и дом.
В темноте угадывались очертания кирпичного строения — большого, но без архитектурных излишеств. Света не было ни в одном окне.
— Сейчас мы тут всё включим, — обнадёжил охранник, возясь с замком. — Не курите только, противопожарная сигнализация работает. Где же тут, чёрт… А, вот! — Он нажал на что-то, загорелся свет.