Дмитрий Гриних – Один (страница 1)
Дмитрий Гриних
Один
Глава 1.
Последний обычный день
Алексей Проскурин проснулся в 06:47 от мерзкого электронного писка. Тот же самый рингтон, что преследовал его последние восемь лет — дешёвый, резкий, будто кто-то нарочно выбрал самый неприятный звук на планете.
Он лежал на продавленной диван-кровати, глядя в потолок своей однушки на Таганке. Трещина в углу, похожая на молнию, уже третий год тянулась от люстры к стене. Ремонт делать было некогда. И главное — не на что.
За окном шумел обычный московский двор: трамвай прогрохотал по Марксистской, соседский ребёнок орал мультики на всю громкость, а сверху уже сверлили с семи утра. Алексей знал эти звуки наизусть. Как и запах плесени из вентиляции, и вечный гул холодильника, который работал громче телевизора.
Вчера он снова задержался в офисе до девяти. «Ксироокс Рус» — красивое название для компании, которая торговала принтерами, МФУ и картриджами. Старший менеджер по ключевым клиентам. На деле — человек, который каждый день обзванивал школы, поликлиники и муниципальные учреждения, уговаривая их купить очередной «бесперебойник» или тонер за копейки.
Зарплата — шестьдесят восемь тысяч на руки. Из них тридцать одна уходила на ипотеку за эту самую однушку на семнадцатом этаже, окна в стену соседнего дома. Девять — на автокредит за Kia Rio 2018 года, которая уже третий год сыпалась на ходу. Семь — на потребительский кредит «на жизнь», взятый два года назад якобы на отпуск, которого так и не случилось. Остальное растворялось в еде, бензине, коммуналке и вечном страхе, что что-то опять сломается.
Алексей встал. Пружины жалобно скрипнули. На кухне он открыл холодильник: две сосиски в целлофане, почти пустая банка кетчупа и «Балтика 9». Открыл пиво, сделал глоток и поморщился. Утром. Опять.
В зеркале ванной на него смотрел уставший мужчина тридцати четырёх лет. Мешки под глазами, первые глубокие морщины у рта, седина на висках. «Когда всё это кончится?» — подумал он в тысячный раз. Не «когда я разбогатею». Просто «когда кончится».
По дороге в метро он стоял в плотной давке, зажатый чужими телами. Чужой локоть упирался в рёбра, чей-то рюкзак бил по спине. Алексей считал дни до зарплаты. Двенадцать. Двенадцать дней — и можно будет хоть немного вздохнуть.
В офисе всё было как всегда. Планёрка в 9:30, холодный кофе из автомата, Excel-таблица с отчётом, который нужно было сдать ещё вчера. Начальница Ирина Валерьевна сказала привычным усталым голосом:
— Лёша, клиенты жалуются на твою прохладность. Нужно больше огня.
Алексей кивнул и улыбнулся своей фирменной дежурной улыбкой. Огня у него не осталось уже года три. Только зола.
Вечером он вернулся домой в 22:40. Скинул ботинки, упал на диван и включил телевизор. По всем каналам — новости про богатых, реклама кредитов под ноль процентов и сериалы про красивую жизнь, которую он никогда не увидит.
Он открыл банковское приложение. Красные цифры долгов смотрели равнодушно и безжалостно.
— Ну и хрен с вами, — тихо сказал он в пустую квартиру. — Завтра будет новый день.
Он лёг спать в 00:20, поставив будильник на 06:47. Последняя мысль перед сном была привычной и тяжёлой:
«Ещё один день в болоте. И ничего не меняется».
А в 07:14 следующего утра Алексей Проскурин проснулся от тишины.
Не от будильника. Не от шума машин под окном. А именно от тишины — густой, почти осязаемой, будто кто-то накрыл весь мир толстым слоем ваты.
Глава 2.
Вечер перед исчезновением
Вечер 13 октября выдался таким же серым и безнадёжным, как и все предыдущие восемь лет.
Алексей Проскурин вернулся домой без пятнадцати одиннадцать. Дверь квартиры на семнадцатом этаже скрипнула жалобно, будто тоже устала от этой жизни. Он не стал вешать куртку — просто скинул её на пол в тесном коридоре. Кроссовки остались лежать там, где упали: одна на боку, вторая — носком в стену.
На кухне он включил чайник и тяжело опустился на табуретку, купленную когда-то в IKEA за 899 рублей. Столик был тот же — маленький, шаткий, с въевшимися пятнами от кетчупа и пива. Чайник зашумел, но Алексей уже знал, что пить не будет. Просто привычка.
Телефон завибрировал. Мама.
Он долго смотрел на экран, прежде чем ответить.
– Алло, мам…
– Лёшенька? Ты живой вообще? Я уже третий день не могу до тебя дозвониться! — голос был знакомый, чуть надтреснутый, с вечной тревогой.
– Живой, мам. Просто работа. Опять до ночи…
– Опять? Ты же обещал приходить раньше. Сердце у тебя уже не железное. Сколько можно так надрываться?
Алексей закрыл глаза. Эту фразу он слышал уже лет пять.
– Нормально всё, мам. Не переживай.
– Как же не переживать? Ты ешь нормально? Похудел небось опять. Я вчера Свете звонила… ну, бывшей твоей. Она спрашивала, как ты.
Имя ударило, как пощёчина.
– И что ты сказала?
– Сказала, что ты всё так же работаешь. Что выглядишь усталым.
Алексей молчал. В голове сразу всплыло то самое воспоминание.
Три года назад. Эта же кухня. Света стояла у окна в его старой толстовке и говорила тихо, но твёрдо:
«Ты хороший, Лёш. Правда хороший. Но с тобой… как в болоте. Ничего не меняется. Каждый день одно и то же: работа, кредиты, усталость, телевизор. Я так больше не могу. Мне тридцать, я хочу жить, а не выживать».
Тогда он сильно обиделся. Кричал, что она эгоистка. А сейчас, сидя за тем же столом, понял: она была права.
Мама продолжала говорить. Про здоровье, про то, что нужно бросить курить (он бросил четыре года назад), про сына тёти Наташи, который в тридцать пять уже директор филиала. Алексей отвечал односложно: «Да… Угу… Конечно…»
Когда разговор закончился, он положил телефон экраном вниз и долго сидел, глядя в одну точку. Последнее сообщение от Светы было полгода назад — просто «Как дела?». Он тогда не ответил.
Чайник закипел и отключился. Алексей всё равно не налил чай. Вместо этого открыл банковское приложение.
Красные цифры долгов смотрели холодно и равнодушно.
Ипотека — 2 847 000 рублей осталось. Автокредит — 184 000. Потребительский кредит — 312 000 плюс проценты и штрафы.
Общий долг — почти три с половиной миллиона.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом светились окна соседних домов. В одном играл телевизор, в другом плакал ребёнок, в третьем кто-то громко смеялся. Все жили своей жизнью. А он — своей.
В голове ясно, почти физически возникла картина: верёвка, которую он купил год назад якобы «для багажника». Петля на ржавой трубе под потолком в ванной. Ноги на краю ванны.
Полтора года назад он уже стоял там. Коллекторы звонили особенно жёстко. Он проверил, выдержит ли труба. Ноги дрожали. В голове было странно спокойно: «Всё. Хватит».
И в этот момент зазвонил телефон. Мама.
«Лёшенька, ты в порядке? Голос какой-то странный…»
Он тогда сполз по стене на холодный кафель и заплакал — тихо, беззвучно, сжав зубы. Верёвку выбросил в мусоропровод. А сам ещё долго сидел на полу и повторял: «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Потом станет легче».
Сейчас, стоя у окна, он понял: «потом» так и не наступило.
Алексей вернулся к столу, открыл ящик и достал старую фотографию. Он, Света и мама на даче у тёти в 2021 году. Все улыбаются. Он тогда ещё верил, что вылезет.
Долго смотрел на своё лицо — двадцать девять лет, без седых волос, без глубоких морщин. Глаза были живые.
– Куда ты делся? — тихо спросил он у самого себя.
Убрал фото обратно в ящик, будто боялся, что оно увидит, во что он превратился.
В 00:07 он лёг на продавленную диван-кровать, не раздеваясь. Одеяло было старое, с катышками. Подушка пахла его собственным потом и усталостью.
Последняя мысль перед сном была тяжёлой, честной и почти спокойной:
«Если бы завтра всё исчезло… если бы просто не нужно было больше ничего платить, никуда бежать, никому улыбаться… я бы, наверное, не расстроился. Я бы даже обрадовался».
Он закрыл глаза.
А в 07:14 следующего утра Алексей Проскурин проснулся от тишины.
Глава 3.
Утро нулевого дня
Алексей сидел на краю кровати и не мог оторвать взгляд от пустого двора за окном.
Тишина была не просто отсутствием звука. Она давила, будто весь мир накрыли огромным стеклянным колпаком. Ни трамвая по Марксистской, ни детского крика из соседней квартиры, ни привычного гула холодильника. Даже собственное дыхание казалось слишком громким.